«когда-нибудь, прелестное созданье…»
когда-нибудь, прелестное созданье,
мы станем вровень вдоль пространства ада:
не ты нарцисс, а я чертополошный
расцветший бред – арсению мариной;
не имени аминь в артельной гонке
(«так побежала – словно засверкала, —
отхлёбывает чай воспоминанье, —
остановилась лампочкой погасшей.
жена. в общаге выключили свет»).
когда-нибудь, прелестное созданье,
ты повзрослеешь – и меня увидишь:
и этот сердца пафос невъебенный
за тенью слов – увидишь по-другому:
как сердце, истаскавшись по борделям,
так глупо хочет слома и тепла,
чтоб на хер всё – и всё же постоянства,
того, что есть у всех, – и не дано.
лицом к лицу – и к чёрту расстоянья:
все двадцать два мои полуслепые,
все восемь лет ебучего эйджизма
сминает время в детский завиток.
так страшной осенью, возвышенные разным:
я – ревностью и светом белокурым,
ты – выстрелом сквозь пёстрые очки,
без рук вблизи (их накрепко разъяли),
без – до звоночка – нежности заплечной;
ты – с молодым, я – с постаревшим сердцем, —
в единый дом – с часами за стеной.
«распростёр в познанье ночной шатёр…»
Ты тёмная личность…
распростёр в познанье ночной шатёр —
только, мой доверчивый, и видали;
а внизу алмазы, неробкий хор,
ограняясь, оду поёт детали:
ясен-ясен белый себе отцу,
чёрен чёрный, как ты ни пестуй сына;
будь блажен, огонь моему лицу,
человека тёмная половина,
что небывшим акмэ идёт-гудёт,
точит зуб на скрывшееся в минуте:
озаренья блик между всех тенёт,
невеличка-спичка придонной жути:
осветила, спела из белой мглы —
зэцкий рот в коронках, всем лыбам лыба;
не хочу в дневные Твои углы,
дай усмешку дна – и за то спасибо:
за вагон необщий, ограду рта
с неалмазным запахом перегара;
отправное чёртово «никогда» —
перелезший дух, заполярье дара.
«это было воронежем, блажью, ножом…»
Светлой памяти Юлии Началовой
это было воронежем, блажью, ножом,
было связью времён – разливным, проливным,
женских слов лобовых первопутком;
а теперь отстающий – торопится в дом,
и не ставшее дымом – торопится в дым;
не так громко, беда, хоть минутку,
дай тебя разглядеть в этой бездне имён,
дай бессхемно ощупать, что разум не вем
в оливьешном стыде говорливом,
где небывшего детства смеркается фон
и с экрана звучит, и становится всем:
то ли смертному ветер с разлива, 
