то ли в уши попса, то ли ангел в глаза,
то ли папину дочку ведут в небеса
по аллее кривой полузвёздной,
то ли девочка морщится в свет голубой,
полдетдома на завтрак ведя за собой,
словно миша – страну в девяностый;
то ли век перед смертью пропел о любви
(со слезами – блондинистой чистой любви);
щёлкнешь пультом – ни века, ни девочки нет,
только лёгкая ранка на теле:
ночь. аптека. подлёдная рябь эмтиви.
и нетварный фонарь, подменяющий свет,
нам горит – молодым и артельным.
«через два на оставленном снова цветы и трава…»
…в мерзкий мрак в отвратительный хаос
через два на оставленном снова цветы и трава
то что было – в огне
то что стало – в окрасе военном
и становятся большим не звуком не смыслом слова
а гудящим и к Богу жужжащим двоеньем
никогда не со мной наравне
где Ты был опустивший на миг в поучительный мрак
чьи ладони поил в этот час отчуждённо и чисто
а спасала не вера в Тебя и не друг и не враг
только ждущих имейлы и ровные стопы бумаг
мелким бисером аккуратиста
никогда не с Тобой наравне
с кем Ты был пробежавший палимо по хрупкой траве
птицу чью ненадломленной вере учил
перестукам эзоповым брайлевым точкам
а срослись позвонки не от долгой дороги к Тебе
не от времени не от побед
от латанья дыры одиночной
снова штопает рану дневной человек
чтобы снова во тьму —
дать отчёт о последней минуте
и сидим и глядим исподлобья
как мучитель на лысину ссавший и зэк
через годы
в кафейном уюте
«в груди болит лицо отца…»
I
в груди болит лицо отца
которому ни сна ни края
и ясен боже без лица
как эта тьма ясна сырая
ясна как детское «не трожь»
в окне стоящее стальное
лишь он единственный не ложь
поскольку ты – всё остальное
его бы выпить и обнять
но нет ни выпить ни обнять
ни спеть ни обойти спиною
лишь он единственный на пять
поскольку ты – всё остальное
поскольку остальное Твой
куриный выродок смешной
чуть глянувший и шелестящий
не понуждай меня к уму
оставь меня болеть во тьму
с лицом дремучим как из чащи
я офигенен в немоте
я офигенен в слепоте
в му-му и музычке на случай
я звук я лес я рай дремучий 
