Борис Костин – Крепости неодолимые (страница 27)
Фашисты пробыли в поселке две недели. Все это время жители не покидали храмы. Отец Александр Смородинов с небольшими перерывами служил молебны. Стоицизм верующих, как явление непонятное и необъяснимое, не прошел мимо внимания коменданта поселка, который пригласил убедиться в этом немецкого пастора. Презрительно и недоуменно взглянув на толпу, склонившуюся в смиренном поклоне перед иконами, пастор что-то буркнул коменданту и махнул рукой. Что означал сей жест, отцу Александру осталось непонятно, только вечером в деревянном храме он обнаружил исчезновение запасов церковного вина и свечей. Бесценный иконостас пересекли из одного конца в другой рваные пулевые отверстия. Ему показалось, что лики святых будто отражали испуг, смятение и скорбь.
9 декабря фашисты согнали всех уцелевших жителей Троицкого погоста в подвал храма и намеревались его взорвать. Поселок, который они вынуждены были оставить под ударами советских войск, запылал, словно огромный костер. Храмы выстояли в этом море огня и дыма, а жители были освобождены от вечного плена, который готовили им фашистские изверги. 11 декабря гул канонады стал удаляться на запад и через Троицкий погост потянулись перешедшие в наступление части 16-й армии Западного фронта. Ею командовал генерал К. К. Рокоссовский. Всякое повидавший на своем боевом веку, прославленный полководец был в недоумении: среди множества пепелищ каким-то неизвестным чудом уцелели два православных храма. Командиры и бойцы выполнили просьбу К. К. Рокоссовского о бережном отношении к христианским святыням и покидали Троицкий погост с чувством благодарности за то тепло, которое подарили они им в лютую стужу памятного всему миру декабря 1941 года. Ведь именно в этом месяце рухнул миф о непобедимости фашистской армии.
В уцелевшем каменном храме св. Троицы на торжественном богослужении о, Александр Дмитриевич Смородинов словами из книги Премудростей Соломона обратился к жителям несуществующего поселка: «Господь возьмет всеоружие — ревность свою и тварь вооружит к отмщению врагам… строгий гнев изощрит, как меч, и мир ополчится с ним против безумцев. Понесутся меткие стрелы молний и из облаков, как из туго натянутого лука, полетит в цель, и как из каменнометного орудия с яростью посыплются грады, — восстанет против них дух силы и как вихрь развеет их. Господь всех не убоится лица их, и не устрашится величия их».
Слезы наполняли глаза людей, стоявших на волосок от смерти, незримой преградой на пути которой стала бескорыстная православная вера. К сожалению, даже она оказалась бессильной для сохранения сотен повергнутых в прах храмов и монастырей России, Украины, Белоруссии. До 23 сентября 1941 года величественное творение Петра Великого и его преемников пригород Ленинграда Новый Петергоф имел пять замечательных храмов. После его взятия немцами не суждено было уцелеть ни одному. Во вместительной Троицкой церкви собралось около двух тысяч верующих. Фашисты, зная об этом, направили весь огонь на святыню, и она рухнула, став общей могилой для ее верных прихожан. Леденящим душу холодом веет от строк сообщений о злодеяниях гитлеровцев на оккупированных территориях, о расстрелах и репрессиях священнослужителей, о мытарствах верующих, об осквернении церквей. И все же они не дают повода к сомнению в окончательном победном исходе народной войны и еще меньше свидетельствуют о растерянности и потере надежды.
В сентябре 1943 года в жизни русской православной церкви произошло знаменательное событие, во многом характеризующее рост ее значения в народной войне. 8 сентября в зале заседаний Московской Патриархии собрались высшие священнослужители России, чтобы избрать святейшего Патриарха. Почти семнадцать лет этот пост пустовал, а обязанности главы церкви исполнял митрополит Московский и Коломенский Сергий (в миру Иван Николаевич Страгородский).
В прошлом корабельный священник, горячий патриот России, он оставил ее в годину великих испытаний, мужественно и стойко перенес травлю и горечь многочисленных потерь среди священнослужителей, превозмог гонения ослепленных невежеством на православную церковь, выстоял в нелегкой борьбе с раскольниками и сумел сохранить во многих колеблющихся верность православной церкви. Не случайно, что в среде российских священников о нем отзывались как об одном «из великих людей современности».
Единодушие епископата было полным, и под здравицу «Аксиос», трижды прозвучавшую под сводами зала, отец Сергий был утвержден Патриархом Московским и всея Руси. Одновременно произошло и восстановление Святейшего Синода.
Незадолго до этого события патриарший местоблюститель митрополит Сергий, митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий и Экзарх Украины митрополит Николай были приняты Сталиным и Молотовым. На этой встрече митрополиты рассказали о намерении провести собор епископов по избранию Патриарха. В короткой заметке в «Известиях» от 5 сентября 1943 года сообщалось, что «глава правительства товарищ И. В. Сталин сочувственно отнесся к этим предложениям и заявил, что со стороны правительства не будет к этому препятствий».
Слово Сталина приобрело силу закона. Известие об избрании Патриарха русской православной церкви всколыхнуло весь мир. На имя Сергия шел поток приветственных телеграмм и поздравлений.
В 1943–1944 годах денежные средства от русской православной церкви шли непрерывным потоком, и общий итог составил «150 миллионов рублей, не считая пожертвований ценными вещами всякого рода». И все-таки есть среди этих миллионов деньги, которые нельзя назвать иначе как подвижнические. Они собраны в осажденном Ленинграде. Митрополит Алексий, когда было прорвано кольцо блокады, назвал сумму в тринадцать миллионов рублей. У скептиков эта цифра, может быть, вызовет ухмылку: дескать, что в то время в Ленинграде значили деньги, на которые ничего нельзя было купить. Но не следует забывать, что заработаны они честным и добросовестным трудом горожан, которые часто вместе с последними рублями отдавали и саму жизнь, и священникам приходилось зачастую тут же в храме служить заупокойную.
Не лучше, чем прихожане, выглядели и священнослужители. Чаша горя и слез была выпита ими до дна. На многострадальной ленинградской земле слова апостола Павла будто обрели свое второе рождение. «До нынешнего часа и алчем, и жаждем, и наготуем, и страждем, и скитаемся, и труждаемся, делающе своими руками» — так мог сказать о себе каждый из священников города на Неве независимо от сана.
И все же был среди них человек, которого многие ленинградцы считали совестью и надеждой осажденного Ленинграда. Я вспоминаю возвращение нашей семьи из эвакуации, тесную комнатушку, в которой мы долгие годы теснились, лампадку под скромными образами Божьей Матери и Николая Чудотворца. Увы, молитвы отца оказались запоздалыми: мне так и не суждено было встретиться со многими из моих родственников. Но те, кто остался в живых, часто с благоговением и восторгом про. износили имя митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (в миру Сергей Владимирович Симанский). Много позже я увидел его лицо на фотографии в церковном календаре. Но тогда, в детстве, он казался мне богатырем, с голосом, подобным иерихонской трубе, коль слышали его в самых отдаленных уголках города. «Хотя наш град и находится в особо трудных условиях, но мы твердо верим, что его хранит и сохраняет покров Матери Божией и небесное представительство его покровителя святого Александра Невского».
При упоминании имени митрополита в памяти невольно возникал рассказ тетки, которая находилась в Питере с первого до последнего дня блокады. Детали его изрядно поистерлись, но когда я спрашивал ее: «Так почему же немцы не смогли взять осенью сорок первого город, ведь они же были на его окраине?» — она, незлобивая и миролюбивая по характеру, чертыхаясь, отвечала: «Нехристи они, вот что, и свастика ихняя от племени языческого. Потому-то и не суждено им было пройти по Питеру победным маршем, что встретили перед собой преграду неодолимую. Той преградой был круг, который очертил перстом на карте первосвященник городской Алексий, а затем облетел на самолете по этому кругу и окропил его святой водой. Тут-то и стали немецкие танки, словно вкопанные, и ни на метр не продвинулись вперед, хотя путь им был открыт…»
Со школярской запальчивостью, почти крича, я пытался доказывать: «А наши бойцы, танкисты, артиллеристы, моряки, летчики, что, все три года сложа руки сидели!»
На это тетка спокойно отвечала: «Ни они, ни мы ни дня без дела не обходились. Митрополит же Алексий молился за нас всех денно и нощно. От того господь и даровал многим жизнь, — и, как бы упреждая мой очередной вопрос о жертвах, добавляла: — Но даже и он не всемогущ и покарал нас за грехи и безверие».
Моя житейская философия, изрядно подогретая атеизмом пионерских и комсомольских вожаков, укрепленная схоластикой обществоведческих учебников, противилась идеалистическому восприятию событий теткой. И лишь много позже я осознал, что эту обыкновенную русскую женщину, которая ежедневно спозаранку отправлялась с бережно хранимой ею дома лопатой на строительство укреплений, питало высокое христианское чувство жертвенности. Для нее оно было естественным, так же как и обостренное понимание личной сопричастности к судьбе Родины. Я не совершу открытия, если скажу, что именно с этими чувствами, смиренно и незлобиво, твердо веря в необходимость искупительной жертвы России, ушли из жизни сотни тысяч ленинградцев.