Борис Костин – Крепости неодолимые (страница 29)
Они лишь по случайности не пополнились ручейками крови славян. И хотя Болгария официально находилась в состоянии войны с СССР, ни один солдат не перешел ее границу, а с территории не прозвучало ни одного выстрела. В том, что этого не произошло, есть немалая заслуга православных священников. «Слава Богу! — говорилось в послании митрополита Софийского русскому народу. — На страх врагов, на радость друзьям в последние два года величественно в беспримерной силе и славе выявилась несокрушимая мощь русской страны… Я, благого, веющий перед освободительницей моей родины (в войну 1877–1878 гг. —
Под натиском Красной Армии фашистская военная машина откатывалась на запад. Среди тех, кто нес свободу попранной нашествием земле, были и представители церкви, которым пришлось сменить сутану и клобук священнослужителей на гимнастерку, на солдатскую пилотку или офицерскую фуражку.
Почетный настоятель Тихвинского храма протоиерей Александр Васильевич Солертовский прожил долгую и трудную жизнь, и лишь немногим было известно, что в боях на Сталинградском направлении он был тяжело ранен и, обливаясь кровью, дополз до медсанбата. Уже там он услышал безапелляционную фразу: «Инвалид». Награды за мужество он получил, уже находясь в госпитале. Но не смирился с физической немощью отец Александр, выдюжил и после лечения взошел на амвон. В воспоминаниях прихожан он навсегда остался священнослужителем, который истово и усердно молился за други своя и воспитал многих «…духовных чад… в духе любви к храму божьему».
В краткой биографической справке, написанной в 1975 году, архиепископ Харьковский и Богодуховский Леонид Лобанев сообщал: «Вступил я в ряды Советской Армии добровольцем и включился в общенародный подвиг в боях на Волге. В июльские дни 1943 года наша часть была гвардейской, а 23 августа она водрузила знамя свободы над многострадальным Харьковом. Боевая армия крепла, в ней было большое число Героев Советского Союза, и наша гвардейская часть несла знамя через всю Украину и одной из первых, преследуя врага, с жестокими битвами прошла через Румынию, Трансильванию; она несла свои знамена над горными вершинами Карпат, Трансильванских Альп, над Венгерской долиной, перешагнула десятки рек, участвовала в сражениях за Будапешт, штурмом овладела главным городом Словакии — Братиславой; громила гитлеровцев в Австрии и в своем победном шествии дошла до столицы братской Чехословакии.
У меня, принимавшего участие во всех этих исторических сражениях, особенно остались в памяти бои в Харькове. Враг в своем отступлении делался злее: он знал, что больше не придет на святую землю русскую…»
Скромность написавшего эти строки не вызывает сомнения. Не потому ли, что тяжелейшие бои под Харьковом запали в сердце, отец Леонид решил навсегда связать свою послевоенную судьбу с городом и приложил немалые усилия для восстановления церквей и храмов.
Протоиерей Владимир Елховский принял решение посвятить жизнь служению церкви не в одночасье. Для этого ему понадобилось пережить трудные версты отступления, тревожные окопные будни, гибель ратных товарищей, мучительные и полные горечи взгляды людей на пепелищах, ощутить радость повержения врага и обрести твердое намерение не допустить впредь вселенского кровопролития.
Став накануне тридцатилетия Победы председателем хозяйственного управления Московской Патриархии, отец Владимир Елховский рассказывал: «Объявление войны застало меня на родине в Переславле-Залесском, куда я 21 июня приехал в отпуск. Через день я уже был в Орле, где с группой таких же командиров запаса принимал батальон расквартированного в городе полка. Для меня началась третья в моей жизни война… Следующие этапы моей службы — Курск, Воронеж, 40-дневное вынужденное отступление… за Волгу. Затем, наконец, перелом, и мы двинулись на запад… Дальше бои на Курской дуге… От артиллерийских залпов дрожит земля, за тучами взрывов скрывается яркое июльское солнце. Далее с боями подошли к польской границе, переправа через Буг, города Ковель, Холм, Ровно, Лодзь, Люблин, а возле него Майданек… Население Польши встречало нас овациями, машины забрасывали цветами, спелыми вишнями. Дальше от Вислы до Одера… Я видел, как зверства врага ожесточали людей, но вместе с тем в них сказывалась мягкость русской души…»
Светлый день 40-летия Победы старшина в отставке Виктор Александрович Коноплев встретил в сане митрополита Калининского и Кашинского, хотя, по словам самого иерарха православной церкви Алексия, он был «в двух шагах от смерти, но, по милости божией, выжил».
Короткая биографическая справка, к сожалению, не смогла поведать о многих событиях памятных военных лет. «Я был мобилизован в октябре 1941 года, — сообщал о себе митрополит Алексий. — Вскоре был направлен на Северо-Западный фронт, а о мая (1942 г. —
Фронтовикам доподлинное известно, что вакансии взводных и ротных освобождались с необычайной быстротой даже после незначительных стычек. Для них же не является тайной, что в человеке, решившемся поднять бойцов в атаку навстречу смерти, сплетался комок сложных чувств, преодолеть которые было под силу только обладавшему достаточным мужеством. За командирами всех степеней буквально охотились немецкие снайперы. Одна из пуль не миновала старшего сержанта Коноплева. Вновь был госпиталь и мучительная борьба за жизнь. Выдюжил Виктор Александрович и при увольнении в запас в 1945 году вместе со старшинскими погонами стал обладателем грамоты за подписью командующего войсками Ленинградского военного округа Маршала Советского Союза Л. А. Говорова.
И пусть в этот день подобные напутствия получили сотни воинов, слова ее, казалось старшине Коноплеву, были адресованы только ему одному. «В суровое время войны Вы вместе с войсками Ленинградского фронта прошли большой и тяжелый боевой путь, мужественно сражались за Родину, за Ленинград, за свободу и независимость советского народа. Провожая Вас, мы говорили от всей души: спасибо Вам, дорогой товарищ, за честную службу Отечеству. Ваших боевых заслуг в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Родина и Ленинград не забудут никогда. Желаем Вам, дорогой товарищ, счастливого пути, радостной жизни и успеха в труде. Будьте и впредь верным сыном своей любимой Родины». Наказ маршала и боевых товарищей отец Алексий реально претворил в жизнь, проповедуя необходимость прочного мира и спокойствия на земле.
В годы войны оно, невзирая на все потуги оккупантов, так и не смогло воцариться в завоеванных ими вотчинах. Летели под откос эшелоны, беспомощными обрубками свисали над реками взорванные мосты, опасность и гибель таили леса, беспокойные сны одолевали даже вдалеке от линии фронта. В городах и селах стали обычными листовки с фотографиями партизанских вожаков, поимка которых оценивалась баснословными суммами.
Когда жители города Звенигородки Черкасской области обнаружили на расклеенных на видных местах объявлениях знакомое лицо священника отца Георгия, а под ним кругленькую цифру в десять тысяч марок, то у многих от строк, в которых священнослужитель обвинялся во всех смертных грехах, пробегал по телу озноб. Сам же отец Георгий Писанко много позже вспоминал: «…16 ноября 1942 года для меня памятный день… гебитс-комиссар г. Звенигородки объявил вознаграждение за мою голову…»
Чем же так насолил немцам православный священник? Отец Георгий встретил войну в 45-летнем возрасте и, как нестроевой, по мобилизации был причислен к тыловым частям. Но кто в первые месяцы войны мог дать гарантию, что тыл вдруг не станет передовой? Так и случилось с полком, в котором служил рядовой Писанко. Окопы, которые воины готовили для отходивших подразделений, пришлось занять им самим и выдержать неравный бой. Оглушенный разрывом снаряда, отец Георгий попал в плен. Выждав благоприятный момент, бежал, но, сопровождаемый обычным для гитлеровских лагерей эскортом овчарок, был водворен в тюрьму. После пыток и издевательств оказался в рабочей команде и отправлен на рытье рвов, возле которых фашисты чинили суд и расправу над советскими гражданами.
Перспектива оказаться в одном из них была вполне реальной для бойца Писанко, за плечами которого имелся неудавшийся побег. Мысль осуществить очередной не давала покоя, но только приобретя надежных помощников, отец Георгий решился на опасное предприятие. Очевидно, план побега был продуман до мелочей, коль он удался. Оттого-то и гнев местного фюрера на мятежного священника вылился в строки объявления и неуемное желание поскорее увидеть его болтающимся на виселице. Но люди, укрывавшие с опаской для собственной жизни отца Георгия, лишили фашистов этой возможности. Слова же его о неизбежном возмездии за злодеяния вызывали не только ярость, но и побуждали к противлению.
Проповеди священнослужителей, оставшихся на оккупированных территориях, имели зачастую не меньший вес, чем сводки Информбюро. В деревню Одражин, что на Гомельщине, в начале войны они и вовсе не доходили. Но однажды в партизанской почте, полученной из Москвы, было обнаружено известное послание митрополита Сергия. Партизаны переправили его священнику одрижинской Успенской церкви отцу Василию Копычко. Еще до получения его отец Василий стал внушать прихожанам мысль о неправедности войны со стороны Германии, о неизбежном ее крахе, а богослужения заканчивал, как правило, молитвами о даровании победы Красной Армии. Прихожане часто слышали такие слова: «Что вы сидите дома? Почему терпите супостатов? Нужно брать оружие и идти к партизанам».