Борис Корчевников – Судьба человека. Оглядываясь в прошлое (страница 9)
Дмитрий Дюжев
Оглушительный успех актера Дмитрия Дюжева после роли бандита Космоса в культовом сериале «Бригада» совпал со страшным ударом в его судьбе. Один за одним ушли из жизни все его самые родные люди: любимая сестренка Настенька, потом отец, затем мама. В 24 года Дмитрий Дюжев остался на этом свете практически совсем один. Он тогда всерьез задумался о монашестве и даже сделал этот шаг – поехал в монастырь. Но потом все изменится, и монахом Дмитрий побудет только в кино. Его роль в фильме «Остров» стала действительно автобиографической. А в жизни он встретит ту, про кого журналисты будут говорить: «Женщина-загадка», а сам он будет называть ее святой. Сегодня именно в руках этой женщины его судьба, судьба Дмитрия Дюжева.
– Мои родители любили меня бесконечно, но били не задумываясь. Вот прямо то, что было на столе, что было под рукой, то в меня и летело. Потом мама говорила: «Слушай, ты так начал блоки ставить, что у меня уже руки болят тебя бить». Я никого ни в коем случае не осуждаю, прости Господи. Я говорю об опыте. На самом-то деле детство у меня было счастливое. Папа был актером астраханского ТЮЗа. Плюс в советское время была актерская биржа в Союзе театральных деятелей: папа приезжал в Москву «на биржу» и получал новое предложение от нового режиссера. Так мы разъезжали по городам и весям и были счастливы много-много лет. В ту пору папа дал совет, буквально приказал мне: «Димочка, ты понимаешь, нужно обязательно пытать свое счастье, использовать все возможности, которые тебе дает жизнь, в поиске своего счастья. Чтобы ты потом имел право говорить на сцене».
У меня на груди всегда папина цепочка. И эта цепочка довольно увесистая. Он мне ее подарил где-то в начале 90-х годов. Тогда криминал был примером для всех: и для жизни, и для подражания – для всего. И когда вор уходил в бега, ему дарили вот такую тяжелую цепочку, чтобы в трудное время ее можно было продать «на хлеб». И отец мне подарил: «Вот тебе такую золотую тяжелую цепь». Он ее сам носил много лет, а потом передал мне: «Ты уже повзрослел. Ты уже стал парень-то у меня сильный, крутой, и чтобы мальчишки на тебя тоже не просто смотрели, ты вот такую тоже цепь надевай потолще. Если что, тебе пригодится, ты ее всегда продашь, всегда хлебушек покушаешь». Как будто в каком-то смысле он этим подарком напророчил мне один из самых первых ярких образов – в фильме «Бригада».
От мамы я сейчас тоже ношу подарок – обручальное кольцо. Я учился в каком-то из средних классов школы, когда она его купила. Все тогда было дефицитом. Золото ненадолго выбрасывали где-то в ювелирных магазинах. Очередь выстраивалась, и вмиг магазин пустой. И, значит, выбросили обручальные кольца, мама купила и говорит: «Димочка, я уж не знаю, пальчики у тебя вырастут до такого размера или нет, я же брала на вырост, но взяла тебе обручальное двадцать второго размера. Хотела взять два, чтобы и для будущей супруги было колечко, но маленькие закончились».
Но потом все рассыпалось, разрушилось. Моей сестренке Насте поставили диагноз «рак» и сказали, что только в Москве смогут помочь. Родители приехали в Москву и уже в Онкологическом центре жили вместе с Настей. Папа спал на столе, мама на стульчике. На лечение требовались огромные деньги, отец взял их в долг, потом отдавал. А когда Насте исполнилось 12 лет, ее не стало.
Я узнал об этом не сразу. В тот момент уже учился в ГИТИСе в мастерской Марка Анатольевича Захарова, и нас отправили в Амстердам, в Голландию. Это был обмен театральными школами. В тот день я проснулся, взял велосипед и поехал по Амстердаму, увидел парикмахерский салон и – не знаю, что на меня нашло – зашел и попросил меня подстричь наголо: «Просто побрейте меня. Я не хочу жить с этими волосами». Моя душа, моя голова, она горела! Когда мы вернулись в Москву, в общежитии дежурная протянула мне записку и сказала: «Дима, вам срочно нужно позвонить». И в тот момент я узнал от родителей: «Димочка, скорей приезжай, Настеньки уже нет».
Своим двум сыновьям я про Настеньку не рассказываю. Дети же воспринимают мир именно таким, каким ты его описываешь. Они вырастут, выйдут в жизнь и потом узнают сами ее жестокость. Очень жалко, что мужчины не считают должным изучать правила воспитания детей. Каждый рубит, как его рубили в детстве.
После смерти Насти папа не успокаивался ни один день. Он плакал. Он выпивал. Папа гулял, пропадал. Он замерзал на кладбище, приходил окоченевший. Вообще они с мамой очень тяжело жили. Когда они остались вдвоем, я за них очень боялся, что они что-нибудь друг с другом сделают, потому что звонила мама и говорила: «Он меня убьет, Димочка, если что-то случится, я тебе это говорила». Потом звонил папа: «Димочка, не переживай, все хорошо». Но я чувствовал, что это не так. Потом мама уехала к своей маме, папа добивался ее там. Она сказала, что будет вызывать полицию, и так далее. Папа был очень тяжелый в тот момент. Он не слышал, что ему говорят, все время пребывал в своих мыслях, в своем понимании того, что произошло. Мама пыталась ему объяснить, что нужно продолжать как-то жить. Но он реагировал: «А тебе что, не жалко? А чего ты радуешься ходишь? У тебя дочери нет!» Это переходило в личные какие-то конфликты, выяснения, кто кого больше любит и кто вообще любил, не любил… Было несколько звонков от мамы, что все очень плохо, что идут угрозы и что «Димочка, я боюсь за свою жизнь, я к тебе скоро приеду».
Отец не выдержал того, что Настеньки не стало. В одну из годовщин ее смерти, третьего апреля, он вскрыл себе вены. Мама позвонила мне и сказала, что папы не стало. Когда я прилетел, он уже лежал в зале. Все родственники стоят, плачут. А мы ушли на кухню, я обнял маму, говорю: «Мамочка, как я за тебя боялся». Я не знаю, что было бы, если бы позвонил папа и сказал, что он что-то сделал с мамой. Я боялся этого. Это противоречащая жизненная драматургия, когда ты стоишь у гроба отца, держишь мамочку и говоришь: «Слава богу, мамочка, ты жива». Но я невероятно благодарен отцу и сейчас понимаю, почему часто в ссорах он говорил: «Димочка, ты меня пока не понимаешь, сынок, ты когда-нибудь вырастешь и все поймешь, что ты сейчас слышишь». Сейчас возвращаются фразы этих ссор в мою семейную жизнь, и я вспоминаю папу.
Почему он так с собой поступил? Причем трезвый. Взял с собой бутылку водки, хотел, видимо, пить один, но бутылка и рюмка остались нетронутыми. Он как-то в порыве это сделал. Может быть, говорил что-то вслух даже. Потом, когда стал истекать кровью, сил становилось меньше, и он начал осознавать, что он сделал, то пополз к телефону, вызвать кого-то на помощь. Была сорвана трубка, вся в крови. Потом он еще сколько-то прополз в спальню…
Мама потом говорила: «Как сильно я любила твоего папу! Дима, я только сейчас это понимаю. Нет ни одного человека на свете, которого я так люблю». Вот что нам в жизни мешает не видеть этого, когда рядом с тобой человек? А потеря мгновенно бьет в рынду, потому что любовь не вернуть. Надо ее хранить, когда все плохо, хранить любовь до последнего. Единственная большая наша человеческая ошибка в том, что мы в ссорах говорим очень много гадостей, которые не забываются и не прощаются. И, казалось бы, пустяковая ошибка – именно она приводит к разводу и окончанию всех чувств. Поэтому надо себе сразу напоминать, что любовь – это не мелочь, это большое чувство.
Тогда я понял, что все, что я делаю, это ничтожно. Что это все ради чьей-то забавы. Кого-то развлекать, кого-то удивлять в момент их отдыха, во время зрительского досуга – этого я в жизни хочу? Нет, конечно.
Борис Корчевников: Мне попалась информация, что ты заявил, что «российские зрители заслуживают лабуду и туфту, которую им показывают с телеэкранов». Речь идет о скандале, якобы ты был возмущен тем, что тебе не дали пройти вперед очереди в аэропорту.
– Так получилось, что на стойку регистрации бизнес-класса стояла длинная-длинная очередь. Я подошел с самого конца и спросил крайнего человека: «Извините, вы в бизнес-классе летите?». Он промолчал. Я пошел дальше: «Извините, вы в бизнес-классе?» – «Нет». – «Вы в бизнес-классе?» – «Нет. Нет. Нет. Нет». Я дошел до какого-то человека, который сказал: «Да, в бизнес-классе». Я говорю: «Хорошо, тогда можно я за вами встану?» – «Ну, вставайте». Вот минут двадцать я простоял эту очередь до стойки регистрации. Сзади ко мне подошел человек и говорит: «Дмитрий, а вы что, вообще не уважаете людей? Вы в очередь влезли! Это как вообще? Мы что, не люди?». Я говорю: «Нет, это стойка регистрации для пассажиров бизнес-класса, поэтому я, собственно, тут по праву должен стоять». – «А что, из эконом-класса – это для вас не люди?»
Ну, я повернулся к этой очереди и говорю: «Вы чем все недовольны? Что я имею право стоять с бизнес-пассажирами?» – «Да, мы тоже здесь стоим. Мы тоже люди. Мы тоже пассажиры». Я не стал спорить, ругаться. Пошел в самый конец и встал в очередь. Ну, естественно, пока стоял, моему внутреннему возмущению не было предела, поэтому я сказал: «О чем мне с вами разговаривать? Товарищи-зрители, какой с вами вести диалог? Вы говорите – власть и народ, представители культуры и народ. О каком диалоге мы можем вести речь, если на данном участке вы нарушаете правила, так сказать, своего нахождения? Вы стоите не в своей очереди. Поэтому и получается, что, так сказать, с волками по-волчьи выть. И что? В чем тогда вообще смысл моей профессии?» Я каждый раз вдохновляюсь, когда мне на съемочной площадке дают задачу: «Ты бежишь, мы тебя ошпариваем огнем, ты в огне бежишь, на тебе срабатывают посадки, ложись, чтобы не обгорело лицо. Волосы – фиг с ними». Ты даже на это идешь, потому что понимаешь, как зритель потом будет смотреть. «Зритель же тебя любит. Димка, давай жги, рви! Люди будут поражены, удивлены твоему профессионализму, твоей отдаче. Давай, умри, но докажи, но сделай». И я так живу. Я так работаю. И в итоге, когда я оказываюсь в несправедливой ситуации, как с той очередью в аэропорту… Нет, конечно, я не жду той благодарности, что «ой, Дима, спасибо, что ты не умер, а продолжаешь для нас сниматься». Нет, конечно, бред собачий.