Борис Корчевников – Судьба человека. Оглядываясь в прошлое (страница 11)

– Сейчас мы с папой общаемся. Но когда мне было 12 лет, он ушел из семьи. Я не очень хорошо помню этот период и даже потом обратилась к врачу, чтобы узнать, почему какие-то этапы в своей жизни я забыла. И один психолог мне сказал, что ребенок имеет такую особенность. Если в детстве были какие-то негативные эмоции или то, что его травмирует, он это как бы стирает. Поэтому я прямо всех подробностей не помню.

Мы сейчас в очень хороших отношениях. Мы одна семья. Папа – наш родной человек. Но, конечно, тогда он вел себя не очень адекватно, потому что все время ей обещал: «Я приду, я тебя возьму туда-то или туда-то». Даже обещал ей поездку в Париж и, естественно, ни одного своего обещания не выполнил. Маша переживала из-за того, что он ей звонил, говорил: «Я приду завтра», – и не приходил. Почему он ушел, это не секрет. Он у нас человек влюбчивый. Постоянно в кого-то влюбляется – всю свою жизнь.

– То, что у папы другая женщина, было тяжело осознать и принять. Мне хотелось родителей как-то помирить, чтобы они были вместе. Но что я хочу сказать всем в такой ситуации… Для меня это было огромным пинком для переосмысления и для понимания, чего я хочу достичь дальше в жизни. Возможно, если бы не было развода родителей, я бы сейчас перед вами не сидела и добилась бы гораздо меньших результатов. Потому что я именно тогда поняла, что хочу быть независимой, причем ни от кого: ни от родителей, ни от мужа, и работать, достигать своих целей, чтобы не попасть никогда в ситуацию моей мамы. До того, как родители развелись, она никогда не работала. Я помню, как ей было тяжело пойти работать учительницей, как она вставала рано по утрам. И это было на моих глазах. Я это не то что помню, а ощущаю. И поэтому мне так было важно, чтобы она перестала работать. Это было мое самое первое взрослое, огромное желание. Я поняла, что для меня эта ситуация явилась большим стимулом.

Я поехал в отпуск в Америку и остался там на пять с половиной лет. В Лос-Анджелесе в суши-баре я случайно познакомился со знаменитым актером. Ему сказали, кто я такой, и он предложил мне создать хоккейную школу. И мы это сделали. Конечно, я скучал по дочке, она же любимая. Я пытался звонить. Рита брала трубку и говорила: «Маши дома нет». Или: «Она не хочет говорить», или: «Она занята». Иногда получалось поговорить, но это была буквально пара слов.

– Я считаю, что тогда все было по-другому. Так складывались обстоятельства. Я действительно была постоянно на тренировках и не сидела дома у телефона. Если, может быть, папа и набирал время от времени мой номер, меня могло действительно не оказаться дома. Я не ставила какой-то забор или стенку, чтобы с ним не общаться. У меня даже не было номера его телефона, чтобы набрать ему. У папы была какая-то другая жизнь. Наверное, с обеих сторон было непонимание, нежелание… И обида, безусловно, которая разделяет людей.

Когда мне было 18–19 лет, мы с папой попытались навести мосты. Встретились и отпустили все в одну секунду. Мне не нужно было от него извинений, не нужно было, чтобы он мне что-то сказал в свое оправдание. Мне просто нужен был отец. Он великий человек. У него достаточно сложный характер, который передался мне. Папа не умеет молчать. Он всегда говорит правду-матку.

Я умею просить прощение. Но нам это было не нужно. У нас не было «ругачки» какой-то. И у нас получилось сразу, как только мы встретились. Знаете, я очень желал появления дочери, когда она еще в животике была. Рита говорила, что у нас будет мальчик. Я говорю: «Нет, девочка, девочка, девочка…» И вот она появилась.

Не все было так легко, конечно. Это сейчас легко. Слава богу, мы такие люди, и Маша, и я, и Кожевников. Мы очень отходчивые. И мы, как бы ни было тяжело, быстро забываем все плохое, какой-то негатив. Это характер. Не зря же я воспитала из нее мастера спорта по художественной гимнастике!

– После шестичасовой тренировки в зале мама надо мной еще дома измывалась – тянула меня. Я помню, у нас даже соседи снизу жаловались. У меня было такое упражнение – булаву положить сзади, сделать наклон и достать эту булаву в прогибе в спине. Я все время отрабатывала этот элемент, и булава постоянно падала. В результате к нам пришли соседи и сказали: «Мы вызываем милицию!» Но, знаете, это еще должно быть дано свыше. И это тоже надо понимать. Когда-то, может быть, нужно самой себе признаться, что, ну, нет этого таланта от Бога. Я была дубовая. Я была не мягкая. Мне все давалось на преодолении. Кстати, это, наверное, отразилось на моем характере – я никогда не опускала руки. Ведь я с четырех лет видела, как другие девочки садились на шпагат через месяц, а я садилась через три, но садилась. Мне всегда сложнее было. Я всегда в таких условиях существовала, всегда приходилось доказывать самой себе и окружающим, что я смогу. То же самое было в актерской карьере и в Государственной думе.

Образ Аллочки в «Универе» дался мне крайне тяжело. Наверное, вообще самая тяжелая моя роль. Когда я увидела «тестовые», пилотные серии, я сказала: «Наверное, вам меня надо менять». Потому что это была настолько шаблонная блондинка в розовом платье, все было настолько ужасно, что я надеюсь, никто никогда не увидит этих пилотных серий. Это было фиаско, провал актерской игры. После этого пришел режиссер и сказал: «Ну давай попробуем. Давай походим в рестораны. Ты будешь там наблюдать за этими девушками». Я начала ходить по ресторанам, смотреть, как эти девушки кладут на видное место телефон последней модели, как они смотрят на мужчин. С одной из них я начала общаться. Это была очень красивая девчонка, мечтающая выйти замуж за супербогатого человека. Она всегда цокала, когда разговаривала, такая у нее была привычка. Я тогда подумала: «Классная штука, обязательно надо для моей героини это взять». И вот так вот понемножку-понемножку начала брать их мимику, начала брать их движения. В результате я полгода работала над ролью, прежде чем мы начали снимать серии.

Но я никогда не отнекивалась от роли Аллочки и благодарна сериалу «Универ». Он принес мне популярность, любовь зрителей, хорошие гонорары. И глупо говорить, что я все это хочу стереть. Это моя жизнь. Три года тяжелейшего труда, потому что ситуационная комедия – один из самых сложных жанров. Заставить человека смеяться гораздо сложнее, чем заставить его плакать.

Мы по 15–16 часов снимались. Девчонки держались как спортсменки, а мальчики у нас почти ежемесячно уезжали с сердечными приступами, потому что двенадцать часов постоянно излучать из себя радость и смеяться в камеру невозможно.

После того как примерно три года прошло, я поняла, что уже не читаю сценарий. Я уже не живу. У меня уже вообще в жизни не появлялась улыбка. Мне было настолько тяжело, что я решила уйти с насиженного теплого места. Пришла к продюсерам и сказала, что покидаю сериал. Притом что у меня были баснословные гонорары. Я уже могла себе позволить много вещей, машину, например. И это тоже очень был важный аспект для меня… Состояться, не зависеть никак от родителей. Я даже попросила маму уйти с работы и ее содержала. Для меня это было крайне важным достижением, к которому я шла с двенадцати лет, когда от нас ушел папа.

Из сериала я уходила в никуда. И продюсеры посчитали, что у меня, может, какая-то звездная болезнь или еще что-то, а я просто уже не могла. Это было крайне тяжело.

Когда я только стала популярной, ко мне стали обращаться люди: «Вы же там в Москве… Помогите нам, пожалуйста!» Я начала помогать. Мне казалось, что я имею для этого возможность.

Букет болезней у нашего сына получился из-за того, что было поражение головного мозга. Я написала всем звездам, всем персонам. В Инстаграме тоже всем написала. И откликнулась Мария Кожевникова. Ответила, что нас переведут в ту больницу, о которой мы очень мечтали. Мы верили просто, что нам там помогут, это было какое-то чувство родительское. И мы не ошиблись. Спасибо Марии за то, что она сделала для нашего ребенка. Этому цены нет, поверьте. Она дала вторую жизнь нашему Руслану. Она стала ангелом-хранителем. Я не знаю, что дальше случилось бы с нашим ребенком без нее.

– Когда мне написала эта семья, разве я могла пройти мимо? Причем там была ужасная история. Ребенок был совершенно здоров. И, видимо, была врачебная ошибка. Ребенку что-то вкололи. Потому что не может быть такого, что вкалывали антибиотик, было все нормально, а тут вдруг остановка сердца, кома и так далее. Я просто не могла пройти мимо этой истории.

В тот момент был человек, которому моя работа в Государственной думе не давала покоя, – Ксения Собчак. Она как-то написала обо мне: «Ура, товарищи! Раскрыт секрет депутатства Марии Кожевниковой!» – и выставила фотографию, где показала на ней якобы мой секрет. Это была фотография, где я сидела в платье и кто-то снизу сфотографировал. Но когда я зашла в интернет, чтобы посмотреть, есть ли еще подобные фото, то как раз рядом с моей фотографией была точно такая же Ксюши Собчак. Так что у Ксюши такие же «секреты».

Ксения тогда в политике принимала очень активное участие. Мне говорили о том, что у нее тоже есть желание войти в органы власти – в Государственную думу или еще куда-то. Когда она узнала, что я стала депутатом, а она нет, у нее возникли какие-то, видимо, ко мне вопросы. Я готова была даже на них ответить, если бы она действительно как журналист ко мне обратилась с интервью. Но когда уже пошли в ход какие-то вещи грязные, пошлые, ниже плинтуса, я приняла решение на это не отвечать. Более того, через несколько лет она ко мне подошла на каком-то кинофестивале и сказала: «Мария, давайте прошлое забудем?» А я ответила: «Да мы уже пытались». Она говорит: «Кто прошлое помянет, тому глаз вон». Я в ответ: «А кто забудет, тому – два». Вот на этом и разошлись. Меня может обидеть только действительно правдивая критика. А вот мимо каких-то таких вещей, как с Ксюшей, я прохожу уже давно.