Борис Корчевников – Судьба человека. Оглядываясь в прошлое (страница 15)

Моим первым фильмом была картина «Добряки». Это был почти провал, а для начинающего режиссера – катастрофа. В нашей среде очень важно первой же картиной заявить о себе. Но для меня этот фильм важен все равно. Там же играли великие артисты: Владимир Михайлович Зельдин, Георгий Иванович Бурков.

Следующей я снял картину «Мы из джаза». И это был уже всесоюзный успех.

Я каким-то чудом попал в этот фильм. Так получилось, что в тот момент я развелся с женой. Жить мне было негде, питался на те деньги, которые получал, когда сдавал пустые бутылки, и тому подобное. И в это время я как раз попробовался на данную картину, у которой, кстати, рабочее название было «Оркестр-переполох». И меня утвердили. Но познакомились мы с Кареном еще задолго до этого. Впервые он меня увидел в студенческом спектакле. И девочка, которая играла там главную роль, ко мне подошла и говорит: «Сегодня будет мой режиссер, я его пригласила». И назвала фамилию «Шахназаров». Я сказал: «Шахназаров? А кто это?» Он действительно был в зале, но на второе действие не остался. После спектакля эта девочка сказала мне: «Режиссер ушел, но оставил тебе телефон, зайди на „Мосфильм“». И вот когда я зашел на «Мосфильм», меня с ним познакомили. А потом уже фильм «Мы из джаза» меня вытащил из нищеты.

– У меня с тем самым Крамером, который мне велел «терпеть», было забавное продолжение. С фильмом «Мы из джаза» меня впервые послали на крупный международный фестиваль в Монреале. Для меня это было такое событие! Там показали мою картину и, надо сказать, ее хорошо приняли. А на следующий день у меня была пресс-конференция. Ее вел какой-то канадский журналист. Я оглядываюсь и вижу в углу какое-то знакомое лицо. И этому канадскому журналисту говорю: «Кто это такой?» Он отвечает: «Как кто? Это Стэнли Крамер. На твою пресс-конференцию пришел». Я хотел подойти к нему, задать какие-то вопросы, но потом, смотрю, он уже исчез. Конечно, Крамер в тот момент не знал, что именно для меня когда-то написал то слово. Финал у этой истории был интересный.

На следующий день ко мне там подошел товарищ и говорит: «Слушай, вот хорошая газета (по-моему, это был „Нью-Йорк таймс“). Почитай там интервью Стэнли Крамера. Он про тебя написал». И там действительно было интервью Крамера. Он говорил: «Я посмотрел на фестивале советскую картину „Мы из джаза“. Мне картина понравилась. Был на пресс-конференции режиссера. Режиссер был похож на британского банкира». Это потому, что когда я на пресс-конференцию шел, очень старался одеться поприличнее – пиджак, галстук. Крамер углядел в этом образ британского банкира… После чего я очень не люблю галстуки, почти никогда их не ношу. За это Стэнли Крамеру тоже спасибо.

Потом был фильм «Американская дочь», и он занял особое место в моей жизни.

Я играла роль матери девочки в том самом фильме «Американская дочь». Я не профессиональная актриса, пришла на пробы с Володей Машковым, который в тот момент еще не был известным актером. И как-то все прошло на одном дыхании. Потом мы поехали к Карену, отметить, что пробы прошли хорошо и ему понравилось.

И, кстати, у Карена ключевое слово, получается, всегда было «patience» – терпение. А мне Карен Георгиевич почему-то другое слово дал, как напутствие. Я это на всю жизнь запомнила. Он мне сказал: «Из тебя может получиться очень хорошая актриса. Будь наблюдательной». Если бы он мне сказал: «Будь терпимой», все было бы вообще гораздо интереснее и лучше в этой жизни. Но Карен Георгиевич сказал: «Будь наблюдательной». Мне показалось это как-то скучно… Что мне наблюдать? Я и так наблюдаю. Что, я не наблюдаю? Что, я не вижу людей? Я все вижу прекрасно. Но это был совершенно другой смысл, который я с возрастом и с профессией, и с опытом поняла. Он вкладывал в слово «наблюдательность» то, что надо наблюдать за ситуациями, за качествами характера, за людьми, за отношениями. И это очень нужно в профессии актрисы. Поэтому я всегда в уголке сажусь и наблюдаю.

– То, что фильм «Американская дочь» появился – это вообще чудо было. Это был 1990 год. Мы написали сценарий с Бородянским. Но везде была полная разруха. Кино не было. Вообще все исчезло. А съемки были в Америке летом.

Железный занавес. Мы жили в Америке. Было классно. У меня было немного съемочных дней, но меня на две недели там оставили, и я наслаждалась Сан-Франциско. Вообще это был мудрый ход – всем вместе жить в одной гостинице. Я не актриса, иногда тяжело было себя завести, чтоб играть слезы или гнев, и мне нужно было вот так пожить. Мы много репетировали. Карен тихонечко готовил к тому, что будет потом на экране. Иногда я даже не понимала, что в этот момент идет репетиция.

– Певцы, когда сочиняют песни, они вкладывают в них свои эмоции. А мы – режиссеры – вкладываем свои эмоции в свои картины. Даем им такой выход. Картина «Американская дочь» была навеяна перипетиями в моем втором браке.

Первый брак ни большого впечатления, ни большой драмы, ничего не оставил в моей жизни. С моей первой женой мы прожили недолго, года полтора. Детей у нас не было. И отношения наши, скажем так, были не очень обязательные.

А потом был следующий брак, и начался практически фильм «Американская дочь». Свою вторую супругу Лену Сетунскую я встретил на волне успеха – сразу после картины «Мы из джаза». Мои родители знали ее семью, они пришли к нам в гости, так и познакомились. Сейчас мне трудно сказать, какие у меня были тогда чувства. Это было так давно. Если я женился, наверное, полюбил. Или, во всяком случае, мне казалось так. Шесть лет, по-моему, мы прожили вместе. В 1989 году мы расстались. Это было как в сериале. В тот момент меня в первый раз пригласили с картиной в Канны. Потом я вернулся домой, и – бах! – дома никого нет и записка какая-то нелепая. В ней было написано что-то странное: «Хочу Ане показать „Диснейленд“». Дочке тогда было четыре года. И я понял, что это конец, что это навсегда. Какая-то интуиция сработала. Нельзя сказать, что наша семейная жизнь с Леной была идеальной. Нет, была обычная жизнь. Были ссоры, потом мирились, потом снова ссоры. И, кстати, именно в тот период у нас были отличные отношения.

Наверное, у нее были связи. Это было во времена перестройки, то есть уже либеральное время, но все равно еще был Советский Союз. Тогда нельзя было просто так сесть и улететь. Нужны были визы. Готовилось приглашение. Я был не в курсе, но себе вопросов не задавал, как-то я принял это. Понял, что она решила искать какой-то лучшей жизни.

Мой отец был юристом-международником и в тот момент работал помощником Горбачева, но даже он не мог найти их в Америке. Да, у него была достаточно важная должность, но не надо преувеличивать. Помощник Горбачева – как говорится, человек, который как бы помогал ему, но это же не дружба. А тем более американцы никогда в таких случаях не идут навстречу, в советское время тем более. Они в этом смысле очень жестко настроены. Все, кто к ним попал – они не дают о них никакой информации.

В первое время я хотел найти дочь, но это было действительно невозможно. И я прошел через какие-то свои внутренние проблемы в связи с данной ситуацией, но потом я к этому стал так относиться: раз Бог так рассудил, значит, так нужно. Значит, в этом есть какая-то своя необходимость и для меня, и для них. Так к этому я отношусь и сегодня.

Картину «Американская дочь» я снимал в Сан-Франциско и жил там четыре месяца. По правде говоря, я легко мог слетать в Нью-Йорк и найти дочку, однако не стал этого делать. Но в результате мы все-таки встретились – через 20 лет после того, как они уехали из СССР.

Это было как в сериале. Я уже ее не искал, знал, где они с Леной живут, но не считал нужным проявлять инициативу. Решил, если надо, то все само произойдет. Однажды как-то по делам я приехал в Нью-Йорк, и одна знакомая сказала: «А ты знаешь, твоя дочь хочет с тобой встретиться». Я говорю: «Ну а в чем проблема? Дай ей мой телефон, и мы пересечемся». Она передала ей мой номер, и мы встретились в холле гостиницы. Я не помню, что дочь тогда сказала, может: «Здравствуй». Наверное, что-нибудь такое.

Когда я с ней познакомился, она оказалась очень симпатичной. К сожалению, дочь не читала Пушкина, Гоголя, ничего из нашей культуры не знает. Воспитывалась чисто как американка и говорит по-русски с большим акцентом. Мы с ней пошли в ресторан, выпили вина. Она оказалась очень живая молодая женщина, такая веселая. Но американцы – они другие. И я понял, что моя дочь тоже совершенно другая. Она – настоящая американка в силу того, что она в четыре года уехала и училась именно в американской среде. Лена ее сознательно отсекла от эмигрантов. И, кстати, может быть, в этом смысле она права. Мне это тоже нравится по-своему.

Кстати, Лена потом тоже стала мне звонить по каким-то делам. Я начал постепенно узнавать нюансы ее жизни. Самый первый разговор у нас был какой-то деловой, и со мной в этот момент было все в порядке: я не упал в обморок, не зарыдал. Сейчас я эту историю вижу скорее как комическую, чем как какую-то трагедию. В результате она уехала из Америки уже с другим мужем и теперь живет где-то в третьей стране. Так что там все хорошо.

Дочке я не рассказывал о том, что у нас княжеская родословная. Мы же довольно редко с ней общаемся. Надо будет сказать. А Ваня и Вася знают, что они – наследственные князья. У меня по отцу род армяно-карабахский. По маме я русский. Она урожденная Шашкина, из старинного села Салган, оно находится в Нижегородской области. Документы, которые подтверждают нашу родословную, хранятся у нас и передаются из поколения в поколение старшему сыну. Они написаны по-персидски, потому что Карабах был когда-то в составе Персидской империи и его князья служили персидскому шаху. Потом, когда Карабах вошел в состав Российской империи, то карабахская элита, к которой относился мой прапрапрадед, попросила у русского царя подтверждения права владения на свои земли, и эти старинные документы подтверждают наши права на область Веренда и на область Шуши. То есть мои дети – прямые наследники. Кстати, мой отец на фронте в 1943 году вступил в партию. При этом он никогда не скрывал своей родословной, но в партию его приняли. Это говорит о том, что не так все просто было в Советском Союзе.