Борис Корчевников – Судьба человека. Оглядываясь в прошлое (страница 14)
В этот день прилетел Александр. Он приехал домой счастливый, подбросил вещи и закричал: «У меня родилась дочка! У меня родилась дочка!» А все стоят и плачут. Он сразу же начал спрашивать: «Что-то с Мышечкой?», то есть со мной. Его стали успокаивать: «Саша, все нормально, с Леной все хорошо. Но вот ребеночек… у девочки нет кисти руки». Он осел на диван и долго-долго-долго, как мне рассказывали, молчал.
Потом Саша приехал в роддом и долго с врачом о чем-то разговаривал по поводу ребенка. На третий день от врачей я узнала, что за первым пороком обнаружился второй – сильнейший порок сердца. Мне ее принесли один раз, а потом уже не приносили. Я рыдала. Врачи сказали, что дочка в реанимации, в тяжелом состоянии.
Александр пришел ко мне на второй день. Я плохо помню, я все время плакала. Мне было так больно, я боялась… Я чувствовала, что он это тоже переживает. Вместе мы обнялись и плакали. Конечно, вдвоем легче это перенести. Потому что больно за эту крошку: «Господи, как же ей жить дальше? Окружающие же будут пальцем показывать… Как уберечь ее от этого потом?»
В первые часы, в первые дни, когда выписалась, я не могла ни о чем думать, ни о чем говорить, вообще ничего не понимала. На четвертый день мы приехали опять в роддом. Уже общались с главврачом и с моим гинекологом. Александр ни разу не увидел ребенка, и меня к ней тоже больше не пускали. Нам говорили: «Очень сложная ситуация». Все было как в тумане. Это огромная боль. Я не могу этого передать. Александр включился в ситуацию, нашел лучших врачей, советовался с ними по поводу операции на сердце нашей крошки. Нужно было спасти ребенка. Сейчас есть супероперационные, выхаживают детишек, даже в утробе матери делают операции на сердце, но тогда на дворе был 91-й год и таких возможностей не было.
Когда мы приехали домой, только успели войти в дверь, раздался звонок телефона. Саша подходит, нажимает кнопку: «Алло…» И прозвучала жуткая фраза: «Александр, ваш ребенок умер». Конечно, время лечит, но эту фразу я забыть не могу, она у меня в ушах звучит и по сей день. Но я стараюсь не вспоминать, не рвать себе душу. Что было следующие несколько месяцев, я очень плохо помню. Александр меня поддерживал, старался отвлечь, мы ездили на гастроли.
Самое сложное было – стоять в зале или за кулисами. У него же столько слов в песне про любовь, они всегда на разрыв души. А когда у тебя и так все разрывается! Мне было жалко и себя, и его в этот момент. Я представляла, что он чувствует, и у меня сердце разрывалось. Потеря долгожданного ребенка объединяет, сплачивает любящих людей. Конечно, мы с Александром переживали эту трагедию вместе. Но моя мама после смерти нашей дочки перестала общаться с Александром. Он сказал лично ей: «От меня не рождаются больные дети. Видно, у вашей дочери что-то не так, раз ребенок такой». Она мне потом эти его слова передала.
На похоронах дочки меня не было. Был ли Александр, не знаю. Это мой большой грех. Я тогда ходила как ненормальная и повторяла одну-единственную фразу: «Я хочу сейчас ребенка. Дайте мне сейчас ребенка. Не через год, не через… я хочу этого ребенка». Спустя несколько лет, когда я приехала к маме на откровенный разговор, я сказала: «Я не могу успокоиться. Ты мне должна сказать, где похоронен ребенок?» Она мне сказала: «Лена, я тебе никогда этого не скажу. Ты же будешь там жить тогда. Ну, зачем тебе это? Зачем тебе рвать себе душу?»
От всего этого появлялись мысли, догадки: «Почему нет завершения этой истории, почему какие-то слухи? А вдруг она жива? Ведь я не видела могилы…» У меня нет справки о рождении, справки о смерти. Я не видела их. Это мой большой грех, за который я отвечу… Мне надо было Сашу напрямую спросить и, наверное, что-то увидеть в его глазах, но я испугалась. Я бы его возненавидела, если бы вдруг это оказалось правдой. Я не хочу об этом думать. Я не хочу в это верить. Это же ужасно. Поэтому я и говорю, виновата, что не довела до конца, не увидела документы о смерти, не спросила о них.
Когда я забеременела вновь, я сказала: «Саша, я была у врача, я беременна». Он помолчал, на меня посмотрел и сказал: «Лена, ну что, давай попробуем». Я говорю: «Давай». Каково было мое состояние, когда я родила Мишель? Это радость, но я тут же вспомнила и первую дочку. Мишель знала про свою умершую пятидневную сестричку с тринадцати лет. Из жизни это не выбросишь. Она должна знать. Зачем это скрывать?
Потом жизнь складывалась так, что наши отношения с Сашей становились все хуже и хуже. Он начал обвинять меня в диких вещах, связанных с той трагедией.
Дело в том, что, когда мы только начали с ней жить, параллельно у нее с кем-то были отношения… И когда она поняла, что с моей стороны серьезное отношение к ней, она начала пытаться отравить ребенка еще в утробе…
– Он обвинил меня в измене. В том, что отец ребенка – Валера. Это молодой человек, с которым я встречалась до него. Но если бы Александр вспомнил, что мы с ним не расставались ни на день, то понял бы, что это чушь. Я не буду ни перед ним и ни перед кем оправдываться.
Также он заявил, что я травила ребенка в утробе, поскольку девочка была не от него. Это какой-то безумный бред! Можно приехать в женскую консультацию, где я наблюдалась, и посмотреть анализы, посмотреть ультразвук. Если бы я что-то вредное для ребенка принимала, анализы бы это показали. У меня в голове не укладывается то, что сказал Александр. Мишель, кстати, тоже была в шоке, когда он вдруг начал все это говорить.
В меня полетели тарелки, вилки, ложки со стороны дочери. Она кричала: «Зачем ты рассказал это, кто тебя просил!» Я ей сказал: «Тебе-то какое дело? Это моя личная жизнь до тебя. И я хочу и буду говорить об этом громко. Почему я должен врать? Твоя мать была запараллелена с кем-то. Если ты это не понимаешь, закрой рот и иди отсюда. Я не буду с тобой здесь цацкаться!» В общем, была побита куча посуды. Сумасшедший дом… За что? Что я ей сделал? Она живет королевой.
– Но сейчас Мишель живет с отцом, с Александром. Мы с ним вообще не общаемся. Когда Мишель переехала к нему, я еще ездила туда к ней, и ничего страшного в этом не было. Я не знаю, что случилось, но мне вдруг резко передали: «Чтобы тебя больше здесь не было».
Потом я еще год ждала, когда человек извинится за то, что он говорил. У меня тогда еще не умерли чувства к нему. Как маленький-маленький огонечек они были живы. Но через три года после развода я встретила другого мужчину, и моя любовь к Александру, как к мужчине, умерла. Я люблю теперь другого человека и никогда его не предам.
Если бы Александр сейчас оказался рядом, я бы, наверное, сказала ему что-то доброе очень и хорошее, чтобы залечить немного его душу. Я желаю, чтобы рядом с ним была дочь. И она будет с ним. Она будет его всегда поддерживать. Я желаю ему огромного, крепкого здоровья. Желаю, чтобы он все-таки меня отпустил. Я его отпустила.
Вы знаете, так часто бывает, что люди встречаются, влюбляются, живут вместе, но потом расходятся. Известная тема, стара как мир. Но иногда хочется, идя по улице и увидев знакомую фигуру, знакомое лицо, просто крикнуть: «Подожди, подожди меня».
Карен Шахназаров
Вы знали, что фильм «Американская дочь» с Владимиром Машковым и Марией Шукшиной – это практически автобиография режиссера Карена Шахназарова? Почти 20 лет он не виделся со своей родной дочерью, после того как его жена забрала ребенка, оставила на столе записку, что уходит, и исчезла в Америке. Как Шахназаров искал свою дочь? Как смирился с тем, что супруга предала его, выйдя замуж за голливудского режиссера? Сам Шахназаров про это почти никогда не говорил. Мы знаем его как политика, который выступает на ток-шоу, и как директора киностудии «Мосфильм», при котором она действительно поднялась из руин. Но за спиной у Шахназарова еще три брака, три расставания, потеря связи с ребенком и огромное количество драм, о которых он впервые готов сегодня говорить. Это судьба Карена Шахназарова.
– На старом лотерейном билете 73-го года записано главное правило моей профессиональной жизни. Ну, во всяком случае, оно сыграло некоторую роль. Когда я еще учился во ВГИКе, мои родители пошли на Московский международный кинофестиваль на фильм Стэнли Крамера «Этот безумный, безумный, безумный мир». Он действительно очень хороший, а знаменитый режиссер был левых убеждений и приезжал сюда часто. После премьеры они увидели Крамера в фойе кинотеатра и подошли к нему. Папа сказал по-английски: «У нас сын тоже на режиссера учится. Не могли бы вы что-то ему пожелать?» Крамер взял лотерейный билет, видно, другой бумажки не нашлось, и написал одно слово – «patience». По-английски оно означает «терпение». Когда родители передали билет, послание Крамера показалось мне скучным: «Ну, что за слово такое от знаменитого режиссера?» Но потом с годами я понял, что он был прав – это главное качество для режиссера.