Борис Колмогорцев – Тектоника чувств: ледяной танец заполярных широт. Записки геофизика. Часть вторая (страница 2)
– Ну что, Иваныч, в гравиразведке ты мастер, а как у тебя с «сочинкой»? – Валерий Комаров азартно, с характерным щелчком, перетасовал колоду. – Или сегодня классику распишем, чтоб без лишних нервов?
Федор Гусаров, прищурившись, наблюдал за раздачей. Его аналитический ум, привыкший к многокилометровым разрезам ПУГРЭ, в преферансе чувствовал себя как рыба в воде.
– Пиши «сочинку», Валера. Нам сегодня спешить некуда – пурга нас надежно заперла, – Гусаров усмехнулся, принимая карты. – Только чур без фокусов. У нас тут Шорохов, он по звуку падения карты понимает, не крапленая ли она.
Александр Иванович, привалившись к стене и осторожно вытянув больную ногу, проворчал:
– Я не по звуку, я по глазам вижу. У тебя, Валера, когда карта идет, уши краснеют. А когда «мизер» задумал – носом сопишь, как медведь в берлоге.
– Играю семь пик! – отрезал Комаров, игнорируя колкость.
Эти часы за картами были нашим психологическим клапаном. Когда за стеной беснуется Арктика, важно сохранить ясность ума. Преферанс, как и геофизика, не терпит суеты: если «поле» не чувствуешь – улетишь в такую «гору», из которой никакая гравитация не вытащит.
На следующий день пурга только усилила натиск. Мы продолжали «сражение» под аккомпанемент жести, которую ветер пытался отодрать от крыши с мясом.
– Так, мужики, – Комаров сгреб карты в кучу. – Праздник продолжается. Расклад такой: за стеной – Арктика, у нас – «сочинка». Если кто решит смухлевать, выкину наружу – пусть белые медведи его за висты спрашивают.
– Слышите, как воет? – Шорохов кивнул на дверь, за которой стонал ветер. – Это она нас на вшивость проверяет. Думает, сейчас переругаемся из-за лишнего виста, и всё – пиши пропало. Но мы-то из Исовского, нас так просто не возьмешь. Иваныч, сдавай!
В эти минуты карты были лишь поводом. Под свист ветра три человека превращались в единый организм. Юмор становился броней против одиночества. Когда Шорохов одобрительно кивал очередному ходу Гусарова, становилось ясно: эти люди доверяют друг другу не только за игровым столом, но и там, на профиле, где цена ошибки – жизнь.
– Вистуешь, Саня? – Федор лукаво посмотрел на Шорохова.
– Вистую, – отозвался тот, потирая колено. – И поверь, Федор Иванович, я этот твой «мизер» прочитаю быстрее, чем график магнитометра.
Несмотря на азарт «сочинки», был ритуал, который не могла отменить даже самая яростная пурга. Ровно в назначенный час Колмогорцев Борис Витальевич откладывал карты. Преферанс преферансом, а связь – это жизнь.
Он подсаживался к рации «Полоса-2М». Громоздкий ящик оживал, наполняя балок характерным шипением и треском статики, сквозь которые пробивался далекий, как из другого мира, голос.
– УХТ-40, я УХТ-90, – четко произносил Колмогорцев. – УХТ-40, я УХТ-90. Слышу вас на тройку. У нас всё в штатном режиме. Сидим, ждем погоды. Гравиметры в норме, люди в порядке. Как слышно? Прием.
Из динамика, прорываясь сквозь помехи полярной ночи, Воркута отвечала глухим эхом. Эта короткая перекличка цифр и кодов была для нас подтверждением: мы всё еще часть большой системы, о нас помнят, нас ждут.
Душа в железном корпусе: философия заполярного быта
На третий день пурга выдохлась. Внутри балка установился тот особенный, густой и уютный аромат, который невозможно встретить в городе: смесь подсыхающих у печки шерстяных рукавиц, горьковатого индийского чая «со слониками» и резкого запаха спирта – им Александр Иванович Шорохов сосредоточенно растирал колено. Железная буржуйка весело гудела, поглощая дрова, и этот звук был лучшей симфонией после двухдневного воя арктического ветра. ИТР отправились на профиля.
Колмогорцев присел к столу.
– Знаешь, Иваныч, – негромко начал Борис, помешивая чай в подстаканнике, – бабушка моя говорила: «Дом там, где огонь и где тебя понимают без лишних слов». Мы в этом ящике на полозьях иногда живем полнее, чем люди в мегаполисах.
Шорохов, не отрываясь от пайки капризного узла, усмехнулся:
– Это точно. В городе ты – один из тысяч. А тут, если у тебя подсветка «горшка» капризничает или колено заклинило – ты центр вселенной. От того, как ты эту подсветку исправишь, зависит, будет у нас на карте новая структура или просто дырка от бублика. В Исовском нас учили: прибор – это твое продолжение. Если ему больно, и тебе должно быть несладко.
В полумраке, освещаемом лишь тусклой лампой и пляшущими отблесками пламени, стерлись границы должностей. Были два профессионала, скованные одной целью. Колмогорцев рассказывал о предках, а Шорохов делился секретами уральских мастеров, превращая ремонт в ритуал. Этот «клей» держал команду крепче любых должностных инструкций.
Александр Иванович отставил комплект батарей для подсветки и кивнул на застывший в углу магнитометр: – Прогресс ведь не остановить, Витальич. Говорят, в Ленинграде уже учат машины обрабатывать данные. Как думаешь, доживем мы до дня, когда по тундре будет ползать не хромой техник, а робот? Нажал кнопку – и он выдал тебе аномалию ∆g без всяких артрозов.
Колмогорцев усмехнулся, подливая кипяток:
– Машина посчитает интеграл быстрее нас, Иваныч. Но она не чувствует «дыхание» разреза. Она видит сухие цифры, а мы – геологию. Ты ведь не просто пузырек уровня ловишь – ты с планетой договариваешься.
– Это верно, – согласился Шорохов. – Машина не поймет, почему прибор «плывет» при скачке температуры ∆T. Она просто выдаст ошибку. А я по звуку слышу, как контакт «дышит», и знаю, когда нужно сделать паузу.
– Вот именно! – Борис развернул на коленях кальку с графиками. – Интерпретация – это не только математика, это интуиция. Чтобы найти аномалию там, где все видят пустоту, нужно иногда пойти наперекор формальной логике. Машина не умеет сомневаться, она всегда «права» в рамках алгоритма. А мастер – это тот, кто чувствует, когда кнопку нажимать не стоит.
Шорохов бережно погладил холодный корпус магнитометра, подытоживая:
– Прибор – это просто железо и стекло. Но число в журнале мертвое, пока его не согреет рука человека. Если робот ошибется – виноват будет программист в Москве. А если я ошибусь – мне перед тобой здесь, в балке, краснеть. Аппаратура – это мой единственный свидетель перед Землей.
Анатомия аномалий: зачем мы «бьем сетку» на краю земли
Борис подбросил в печку пару поленьев и посмотрел на Александра Ивановича, который все еще возился с «железом».
– Ты спрашиваешь, Иваныч, зачем мы тут колени стираем? – Борис усмехнулся. – Думаешь, просто «горшки» выгуливаем? Нет, мы сейчас с тобой не просто сетку 1:50 000 бьем, мы работаем «глазами» для тех, кто придет за нами.
Он кивнул на заиндевевшее окно, за которым скрывался в дали Ямал.
– Двухсоттысячка нам дала только общие мазки, а здесь, на Ямбутинской площади, мы ищем «ключи» от кладовой. Это же край Западно-Сибирской провинции – крупнейшей в мире! Под этим чехлом рыхляка, который на Севере может быть с девятиэтажку, скрыты фундаментальные впадины и разломы. Машина в Москве их не «увидит», пока мы не нащупаем их своими приборами.
Шорохов отвлекся мучений с подсветкой и прищурился.
– Хочешь сказать, мы тут ради нефтяников стараемся?
– В первую очередь ради них, – подтвердил Борис. – Каждое наше «пятно» на карте, каждый гравитационный минимум – это потенциальная антиклинальная складка.
Для широкого читателя мы добавим короткое пояснение:
Представьте, что вы давите на арбуз. Сверху он треснет, станет рыхлым и легким. То же и с горой: её макушка от напряжения трескается, «вспухает», становится менее плотной. Гравиметр это чувствует, как провал, как тень от этой рыхлой шляпки.
Механика: порода в своде растрескивается, крошится, объем пустот (пор и трещин) увеличивается.
Геофизика: плотность такой «разбитой» породы становится меньше, чем плотность спрессованных пород на крыльях складки.
Итог: на гравиметрической карте мы видим локальный минимум прямо над вершиной антиклинали. Для геолога-нефтяника это сигнал: «Здесь есть коллектор (куда может затечь нефть)».
Месторождения-гиганты вроде Уренгоя или Ямбурга прячутся именно в таких ловушках. Съемка масштаба 1:50 000 достаточно детальная, чтобы засечь даже локальную структуру в пару километров, не говоря уже о крупных сводах. Мы экономим государству миллионы: сейсмики – ребята дорогие, со своим МОГТ они не могут палить в белый свет как в копеечку. Мы укажем им пальцем: «Ребята, профили кладите вот здесь, тут фундамент дышит!»
Борис отхлебнул чаю и продолжил с хитринкой в глазах:
– Это же не просто наша «инициатива снизу». Это государственная программа Мингео СССР по развитию минерально-сырьевой базы. Мы – передовой отряд на стыке с Ямалом. Мы картируем рельеф фундамента и разломы, которые держат в узде всё это богатство.
– Понятно, – хмыкнул Шорохов, кивая на те два футляра, что на улице в ларе. – То-то я смотрю, мы как вьючные мулы. Наблюдаю-то я один, а прибора тащим два – и я, и рабочий.
– А как ты хотел? – засмеялся Борис. – В нашей «безлюдной консерватории» запасной инструмент – это единственная гарантия, что план ГРР не превратится в дым. Если один «ГАК-7Т» дуба даст, второй нас вытянет, как оценить брак есть или нет. Только благодаря «нуль-пункту», если разбежались показания – значит, брак, перемериваем. Так что не ворчи, Иваныч. Мы сейчас фундамент для будущих вышек закладываем. Пройдут годы, здесь города стоять будут, а началось всё с того, как Шорохов на локтях по Ямбутинской площади ползал и «элементы» подстветки за пазухой грел.