Борис Колмогорцев – Тектоника чувств: ледяной танец заполярных широт. Записки геофизика. Часть вторая (страница 1)
Борис Колмогорцев
Тектоника чувств: ледяной танец заполярных широт. Записки геофизика. Часть вторая
Предисловие
Если вы открыли эту книгу в надежде найти лёгкую романтику геологии – «палатка, костёр, гитара и одна маленькая антиклиналь на двоих» – вам не сюда. Здесь про людей, которые ползали по тундре с гравиметром так, как некоторые ползут к холодильнику после корпоративов, только у нас вместо оливье был арктический ветер и «коленная болезнь».
Я буду говорить о сложных вещах: о гравиметрии, ВЭЗ, СЭП, антиклинальных складках, таликовой мерзлоте и динамике угольных пластов. Но – обещаю – без кафедрального занудства и фраз вроде «вследствие вышеизложенного». Если вы где-то почувствуете запах методички – бейте по странице пальцем, буду править.
Эта книга про трёхмерный мир, который спрятан под нашими ногами, и про людей, которые ходили по нему вслепую, с прибором, пачкой батареек и пачкой юмора. Про тех, кто стирал колени об лёд, чтобы нефтяники и шахтёры знали, куда бурить и где их не смоет талыми водами.
Если вы геофизик или геолог – вам здесь будет больно узнаваемо. Если вы вообще не из этой сферы – считайте это комедийным детективом с инструментами вместо пистолетов. (У нас убийца всегда один – геодинамика.)
Поехали. И да, колени лучше сразу пожалейте.
Глава 1. Битва за недра: от ледяной Байдараты до Воргашора (1981–1982гг.)
Коленная болезнь, преферанс и аномалии
Человек-гравиметр: анатомия «подземной правды»
Заполярная геофизика восьмидесятых не была просто работой – это был странный, на грани фола, сплав выживания и высшей математики. Представьте мир, где административный абсурд соседствует с почти мистическим чутьем профи, а сухая формула пишется обмороженными пальцами.
Воркута – город, буквально замешанный на угле и костях, – стала в те годы эпицентром настоящего научно-производственного триллера. Здесь недра Земли вскрывали с дотошностью патологоанатома и азартом игрока, идущего ва-банк. Поиск истины под многометровым панцирем вечной мерзлоты превращался в бесконечный детектив. В нем «преступником» была скрытая структура пластов, а неопровержимыми «уликами» – едва уловимая дрожь гравитационного поля и нервные всплески электрического сопротивления.
В центре этой истории – геофизики. Люди, которые не просто «били сетку» в масштабе 1:50 000, а вели сложный диалог с планетой на языке цифр, редукций и аномалий. Эта книга – попытка реконструировать эпоху, когда наука стала формой интеллектуального бунта против хаоса и бюрократии.
Мы пройдем путь от залитых соляркой полевых журналов до безупречно стройных карт подземного мира. И попробуем понять, почему ради этой «подземной правды» иногда приходилось ползти на локтях по ледяному насту Ямбутинской площади в районе Байдарацкой губы, когда вокруг – только свист ветра и бесконечное «нигде».
Александр Иванович Шорохов был «универсальным солдатом» заполярной геофизики. Исовский техникум ковал из своих выпускников людей особого склада: им давали не просто диплом, а почти мистическое умение «читать» любую технику.
В руках Шорохова оживал даже капризный гравиметр «ГАК -7Т», прибор тонкой душевной организации. С такой же легкостью он приручал магнитометр М-27М, ловивший пульс земного магнетизма, и электроразведочные блоки АЭ-72.
Шорохов знал: аппаратура – это нервная система экспедиции. Если она даст сбой, сотни людей, тонны солярки и месяцы подготовки превратятся в пыль. Но тундра не любила работать в долг – она брала плату здесь и сейчас. С техники – поломками, с людей – здоровьем.
Именно Иваныч первым столкнулся с тем, что в Воркутинской геофизической партии называли «коленной болезнью». У гравиметристов – или «горшочников», как нас в шутку окрестили за характерную форму футляров, – был свой счет к пространству. Каждые двести метров ты должен опуститься на колени. Снег, лед, промерзшая кочка – неважно. Встал, выставил уровень, замер, записал. Снова встал. И так десятки раз за смену.
В тот день колено Александра воспалилось окончательно. Сустав застыл, превратившись в кусок неподатливого льда. Каждый шаг стал невыносимой пыткой, но Шорохов не повернул назад. Когда ноги отказались служить, он продолжил маршрут… ползком.
Это было зрелище, достойное кисти сюрреалиста. По бескрайнему белому безмолвию медленно, по-пластунски, двигался человек. Похожий на гигантского арктического краба, он полз на локтях, вытянув перед собой правую руку. В руке, словно заговоренной, он держал гравиметр, оберегая его от малейшей тряски пуще собственной жизни.
«Главное – не сбить ритм, – стучало у него в висках. – Кварцевая нить, сосуд Дьюара… они же живые. Чуть качнешь, ударишь и прощай, точность».
Внутренний камертон «исовца» работал четче любого прибора. Ползти, оберегая «ГАК-7Т» от малейшей тряски, было важнее, чем собственная боль.
Впереди шел, а вернее передвигался с помощью вездехода «ГАЗ-71» Валерий Иванович Комаров, наш геодезист. Его задача была прозаична и величественна одновременно – прорубать дорогу науке. Он вешил профиль, при помощи своих рабочих, которые вбивали колышки в упрямый наст, и замерял теодолитом превышения. В тундре у Комарова выработался безусловный рефлекс: каждые двадцать минут оглядываться. Север не прощает одиночества.
Обернувшись в очередной раз, Комаров оцепенел. Горизонт был пуст. Сердце ёкнуло – человек не может просто раствориться в снегу. Валерий бросился к теодолиту, лихорадочно подкручивая фокус. В мощную оптику мир прыгнул прямо в глаза.
В объективе он увидел «перископ». Гравиметр возвышался над снегом, а под ним, стиснув зубы, двигался Шорохов.
– Ну ты и циркач, Иваныч, – проворчал Комаров, помогая другу приподняться. – Весь профиль мне со смеху сбил. Ты хоть понимаешь, как это со стороны выглядит? Человек-гравиметр на марше!
Валерий стоял рядом, протягивая руку. В его глазах была и привычная геофизическая издёвка, и та глубокая, безмолвная забота, без которой в Арктике не выживают.
– Смейся, Валера, – хмуро ухмыльнулся Шорохов, не выпуская прибора. – Зато у меня «ноль» не уплыл. А колено… до балка дотерпит. Там его камфорой и спиртом подлечим. Снаружи и… изнутри.
Вечером, под гул печки в балке, Федор Гусаров скажет философски: «У кого колено, у кого поясница – это наша десятина. Плата за право знать, что под нами».
Для широкого читателя мы добавим короткое пояснение:
Сердце гравиметра «ГАК-7Т» – это тончайшая кварцевая нить, которая реагирует на микроскопические изменения силы тяжести. Она заключена в сосуд Дьюара, который нужен для поддержания постоянной температуры чувствительного элемента (чтобы кварцевая нить не «плыла» от теплового расширения). Удар или резкий толчок для этого механизма фатальны: если нить лопнет или разобьется внутреннее стекло, рейс можно считать сорванным. «Смещение нуля» – это дрейф показаний прибора во время работы. Если он станет скачкообразным из-за удара, все данные по профилю превратятся в мусор, который не примет ни один контроль.
Полярный ковчег: преферанс как форма выживания
Когда последняя точка была взята, «человек-гравиметр» Шорохов наконец позволил себе выдохнуть. Впереди был путь к теплу.
Нашим пристанищем был балок – передвижной домик на санях, ставший для нас и штабом, и столовой, и лазаретом. Командовал в нем Федор Иванович Гусаров. Он был старейшим из наших техников, человеком 1943 года рождения, закаленным еще в Полярно-Уральской геологоразведочной экспедиции (ПУГРЭ). В Воркутинскую партию он перешел уже состоявшимся мастером, знавшим цену и технике, и слову.
Гусаров встретил нас у порога. Он не любил лишних сантиментов, но одного взгляда на то, как Саня Шорохов вваливается в балок, едва переставляя негнущуюся ногу, ему хватило.
– Плата за гравиметр принята, – негромко произнес он, принимая из рук Александра журнал с записями.
Балок наполнился суетой. Зашипела печка, в воздухе смешались запахи солярки, густого чайного пара и резкий, пронзительный аромат камфорного спирта. Федор Иванович, как опытный фельдшер военно-полевой хирургии, достал заветный флакон. В полярной геофизике камфора была универсальным средством: ею лечили и застуженные суставы и мышцы, а – в определенных ситуациях использовали и «огненную воду» – для сорванных нервов.
– Ложись, Иваныч, – скомандовал Гусаров, указывая на нары. – Сейчас будем твой «артритный лед» топить.
Пока за стенами балка завывала метель, пытаясь достучаться в маленькое окошко, внутри шла тихая борьба за завтрашний день. Два дня отдыха – это был наш законный «госпиталь». Сорок восемь часов, чтобы вернуть человеку способность ходить, а прибору – покой.
Снаружи тундра окончательно сошла с ума. Мы успели вернуться в последний момент: ветер с таким остервенением бросал пригоршни ледяной крупы в стены балка, что казалось, по железу бьют из пулемета. Балок вздрагивал на полозьях, скрипел, стонал всеми заклепками, но держался.
Внутри же воцарился полярный уют: полумрак, прорезанный желтым светом керосиновых ламп, густой, хоть топором вешай, запах «Беломора» и аромат крепчайшего чая, способного поднять мертвого. На столе, освобожденном от второстепенных деталей, лежала легендарная «пуля» – листок в клеточку, расчерченный на зоны влияния.