Борис Колмогорцев – Полярный горизонт: записки геофизика. Книга первая (страница 2)
– Кто это? – спросил я у коллег.
– Бывший политзэк, 58-я статья, – шепнули мне. – У него нервный срыв был в лагере. Теперь холода не чувствует, только руки мерзнут. Живет в квартире, где окна нараспашку, выше десяти градусов температуру не выносит.
26 ноября начались мои рабочие будни. 8:30 утра, стол, палетки и бесконечные рулоны кальки. Моим наставником стал Владимир Николаевич Белоусов.
Владимир Николаевич Белоусов
– Твоя задача – интерпретация кривых ВЭЗ Воргашорской площади, – объяснил он. – Ищем таликовые зоны. Видишь провал сопротивления? Это может быть зона просачивания в мерзлоте.
Работа была монотонной, но азартной, как разгадывание шифра. Каждая кривая – это голос земли, рассказывающий о том, что скрыто под метрами льда и камня.
В те годы геология СССР переживала тектонический сдвиг в умах. Старая гвардия стояла на позициях «фиксизма» – незыблемости материков. Мы же, молодые, жадно впитывали теорию «мобилизма» – тектонику плит.
– Не может земля быть статичной! – спорили мы на заседаниях Совета молодых специалистов, который возглавлял Володя Кисель, позднее Володя Терешко.
Генералитет во главе с Бредихиным поддерживал наш задор. Им нужны были кадры, способные мыслить иначе, чтобы в кратчайшие сроки освоить богатства Полярного Урала.
Приборная база была аскетичной: гравиметры «Дельта», магнитометры М-27-М. Зимой тусклая подсветка приборов слепила глаза на фоне белого снега. Но именно в таких условиях я добился своего первого успеха – точности в 12% при контроле метода переходных процессов, чем заслужил скупую похвалу самого Игоря Песковского, главного геофизика.
В конце 1976 года произошло чудо – мне дали квартиру с подселением на Руднике. Это был деревянный засыпной дом.
– Шлак внутри стен осыпался, – ворчала моя соседка, Екатерина Семеновна Таранова, старый геолог с тяжелой судьбой и взрывным характером. – Теперь там крысы балы устраивают, а тепло из комнат уходит.
Печь топила только кухню и туалет, в комнатах стоял бодрящий холод, но я был счастлив – ко мне ехали жена Люся и дочка.
В Воркуте даже дорога на работу могла стать приключением. Особенно если идти по деревянным трапам, которыми была испещрена вся окрестность – от третьей школы до полуразрушенных домов.
Трапы защищали от провалов в снег, но сами были испытанием. Шаг в сторону – и ты уже по пояс в рыхлом снегу, материшься, чувствуешь, как рвутся штаны. Однажды я решил срезать путь. И вдруг услышал за спиной грозный голос:
– Эй, молодец! Куда лезешь? Там же мина!
Я обернулся. Старик с железными зубами смотрел на меня с весёлой строгостью.
– Какая мина?
– Снеговая! Шаг влево, шаг вправо – и прощайся с приличным видом!
Я осторожно вернулся на трап. С тех пор ходил по ним, как по ковровой дорожке.
В Воркуте штаны были почти национальным достоянием. Старые геологи рассказывали, как, выезжая в отпуск после трёх лет работы, приезжали в Москву, шли в ГУМ и полностью экипировались – от трусов до пальто. Еды в Воркуте хватало, а вот мануфактура была дефицитом.
Зимой трапы покрывались льдом, превращаясь в полосу препятствий. Ходьба становилась балетом на коньках, где каждый неверный шаг грозил падением. Но со временем вырабатывалась техника. Ты начинал чувствовать доску под ногами, понимать её настроение. Трапы становились частью жизни. Они учили смирению, уважению к природе, умению смеяться над трудностями. И, наверное, именно благодаря им мы учились идти вперёд – аккуратно, но уверенно, навстречу новому дню.
Мой начальник партии, Михаил Григорьевич Агафонов, был человеком-кремнем. Невысокий, крепко сбитый мужчина пятидесяти лет с проницательным взглядом. О его прошлом шептались: плен в сорок третьем, Африка, потом ГУЛАГ. Он не любил об этом распространяться, но его биография читалась в каждом жесте.
Как-то раз мы пили чай в его проходном кабинете.
– Слышал, семья к тебе едет? – спросил он, помешивая сахар в стакане с подстаканником.
– Да, Михаил Григорьевич. Шестого прилетают.
– Вот что, Колмогорцев. На работу не выходи. Официально отпуск не пиши, я так разрешаю. Побудь с ними.
Чуть приподнявшись на заднем плане – Михаил Григорьевич Агафонов
Я опешил. От него, строгого приверженца дисциплины, я такого не ожидал.
– Спасибо… Не знаю, как и благодарить.
– Семья – это единственное, что нас здесь греет, – Агафонов на мгновение помрачнел. – У меня сын… полиомиелит перенес. Тяжело это. Знай цену близким. И запомни мое правило: в партии алкоголю места нет. Ни в праздник, ни в горе. Понял?
– Понял, Михаил Григорьевич.
– Вот и ладно. Иди, готовься. И квартиру проверь, там на Зеленой из стен шлак сыплется, холодно будет.
На поселке Рудник была столовая, которую мы называли «Верхней». Там, за кассовым аппаратом, восседала женщина – настоящая достопримечательность нашего микрорайона. Звали ее, кажется, тетя Маша. Память – штука коварная, имена стираются, но ее образ стоит перед глазами, как живой: белое накрахмаленное кружево чепца, вечная улыбка и виртуозные, почти балетные движения рук, выбивающих чек.
Тетя Маша обладала феноменальной памятью. Она знала по именам половину геологов и геофизиков Рудника и помнила вкусы каждого.
– Боренька, – приветствовала она меня, едва я успевал подойти к раздаче. – Сегодня гуляш особенно удался, бери с пюре, как ты любишь. И компот из сухофруктов, для бодрости!
У тети Маши была одна особенность: она всегда, неизменно и крайне артистично обсчитывала нас на две-три копейки. Это было своего рода ритуалом. Она весело болтала, желала здоровья, спрашивала о делах, и в это время пальцы ее совершали свои «копеечные махинации».
В отличие от суровых и неприветливых кассирш из студенческих столовых Свердловска, на тетю Машу никто не обижался. Мы, едоки, прощали ей эти «шалости» с легкостью. Было ясно, что на эти гроши она не купит себе дачу в Крыму. Мы шутили между собой, что эти копейки идут на «общественные нужды» столовой: то ли на цветы к празднику, то ли на заварку для чая самой хозяйке кассы.
Это была игра, создававшая атмосферу тепла и человечности в этом холодном краю. За ее «махинациями» мы видели не корысть, а желание быть нужной, приветить, сгладить углы суровой северной жизни. Она была искрой света в буднях, где девять месяцев в году царит зима. Спустя годы, сталкиваясь с бездушной «оптимизацией», я всегда вспоминаю тетю Машу. Она научила меня: кем бы ты ни был – геофизиком или кассиром – главное оставаться человеком и уметь создавать маленькое чудо из обыденности.
Мой товарищ Алексей Вознесенский, выпускник МГРИ, прибыл в Воркуту в том же 1976 году. Его определили в тематическую партию – искать алмазы. Задача стратегическая, почти мистическая. Но если полевые выезды давали азарт первооткрывателя, то работа в геологических фондах приносила совсем иные чувства.
Алексей проводил долгие часы в тишине архивов, склонившись над пыльными томами отчетов под грифом «Секретно». Эти пожелтевшие страницы хранили не только данные о минеральном составе пород, но и трагическое эхо освоения северных земель.
Как-то вечером в общежитии Алексей, обычно веселый и шумный, выглядел непривычно подавленным. Он закурил и глухо произнес:
– Боря, ты не представляешь, что там, в старых отчетах…
– Что именно? «Опять пустые пробы?» —спросил я.
– Если бы… Читаю отчет за сороковые годы. Геологическая структура, шурфы, а в конце – обязательная приписка. И подписывает ее не только геолог, но и начальник партии – какой-нибудь старший лейтенант МГБ или НКВД. И сухая графа: «Отчет о количестве убывших зэка». Понимаешь? Убывших…
Эти фразы рисовали жуткую картину. Тайны недр переплетались с тайнами ГУЛАГа. Подневольный труд был тем фундаментом, на котором строилось величие индустриального Севера. Призраки лагерей бродили по тем же маршрутам, по которым теперь ходили мы, молодые специалисты.
Вознесенского захватила эта странная двойственность. С одной стороны – мы, гордые выпускники престижных институтов, ищем алмазы для процветания великой страны. С другой – каждый старый шурф или заросшая травой закопушка несли в себе эхо человеческой трагедии.
Алексей начал сопоставлять геологические карты с картами расположения бывших лагерей вблизи Рудника.
– Посмотри, – показывал он мне карты. – Логика железная. Заключенных использовали везде: на разведке, на прокладке путей, на инфраструктуре. Геология здесь буквально замешана на поте и крови.
Из разрозненных сведений, из рассказов ветеранов-геологов складывалась цельная картина мужества и безжалостной эксплуатации. Мы понимали: говорить об этом вслух в 1976 году было небезопасно, но и молчать уже было невозможно. Север вошел в нашу жизнь не просто как место работы, а как узел, где история и трагедия сплелись воедино. Эти ощущения Алексей передал мне, и они навсегда изменили мой взгляд на воркутинскую землю.
Февраль 1977 года выдался лютым, но работа не ждала. Приближалось время эталонировки гравиметров – процедура, которую Михаил Григорьевич Агафонов описывал почти с религиозным трепетом.
– Пойми, Борис, – наставлял он меня, – гравиметр – это не просто железка. Это ювелирный инструмент ценой в добрые восемь тысяч советских рублей. Относиться к нему нужно как к скрипке Страдивари.
Цель эталонировки была проста и одновременно недостижима: нужно было убедиться, что приборы не врут, выявить их капризы (систематические ошибки) и заставить их «петь в унисон». Проблема была в том, что в Воркуте того времени не было идеальной государственной эталонной базы. Нам приходилось создавать свою точку отсчета в условиях, где сама природа протестовала против любой точности.