Борис Колмогорцев – Чай с привкусом марганца. Битва за новую логику недр. Записки геофизика. Часть третья. (страница 2)

В 1987 году Лев Николаевич Беляков все чаще заходил ко мне в кабинет. Но не только с картами.

Он обещал мне и моему другу, Володе Терешко, рассказать всё. Всю правду о своем лагерном прошлом, о 58-й статье, о том, как выживали. Мы, молодые, жадно ждали этих рассказов, несколько раз напоминали:

– Лев Николаевич, вы обещали…

– Не время, – отрезал он. – Еще не время.

Он берег нас? Или боялся, что его ненависть, выстраданная за 25 лет срока, сожжет нас?

Однажды он объяснил это с пугающей прямотой:

– Мы, – говорил он о своем поколении политзэков ГУЛАГа, – слишком злы. Мы ненавидим всё, что с нами сделало это государство. Эта ненависть в нас въелась, она разрушает. А вы – другие. Вы молодые. Вы должны исправить это. Не допустить повторения. На вас вся надежда, потому что ваши души не отравлены лагерем.

Я знал, что он не один такой. Я был знаком с Никифором Шурековым, тоже прошедшим лагеря. Это были люди из стали. Система пыталась их уничтожить, но в итоге сама держалась на их плечах.

В тот день, глядя на Льва Николаевича, я понял, что он передает нам с Володей не просто опыт. Он передает нам эстафету ответственности.

– Исправьте это, – читалось в его глазах. – Сделайте так, чтобы профессионализм что-то значил. Чтобы «кормильцы» не были рабами у бездельников.

Это стало для меня последней каплей. Я понял, что просто «хорошо работать» внутри этой системы уже недостаточно. Систему надо менять. Ради памяти отца, ради пророчеств Бруно и ради ярости Льва Николаевича. Решение созрело в ту же зиму. Я перестал видеть в своем кабинете просто место для технических расчетов и чертежей. Теперь оно стало штабом, пусть и тихим, пока что для одного человека. Я начал собирать всё: сухие отчеты, акты списания оборудования, экономические обоснования – любую бумагу, в которой система проглядывала своей истинной, расточительной сущностью. Это была уже не работа инженера, а работа следователя, который по крупицам собирает улики против самой большой организованной преступной группы – против глупости и равнодушия.

Сигнал и шум: искусство отличать правду от помехи в людях и в недрах

В середине 80-х годов Воркута стала ареной не только научных споров вокруг приборов типа «ЭФА», но и беспрецедентной социально-кадровой войны. Ситуация вокруг М. Н. Семышева стала классическим примером того, на что готов пойти человек ради восстановления своего социального статуса, и как советская государственная машина могла быть использована в качестве личного оружия.

1. Предыстория: Падение и вакуум власти (1984)

М. Н. Семышев, человек волевой и, судя по всему, импульсивный, занимал значимую должность начальника партии в ВГРЭ. Однако в 1984 году его карьера резко оборвалась: из-за бытового инцидента (драки) он оказался за решеткой.

Для геологического сообщества Воркуты это было ЧП. Начальник ВГРЭ Александр Сегаль действовал прагматично: работа не могла стоять, и на место Семышева был назначен новый человек: Юрий Иванович Самойлов. Экспедиция жила по законам производства, где незаменимых нет, особенно если «незаменимый» нарушил закон.

2. Возвращение: Условно-досрочный реванш

В 1986 году Семышев выходит на свободу условно-досрочно. Перед ним встает стена: его место занято, его авторитет подорван судимостью, а руководство экспедиции не спешит возвращать его в «начальническое кресло».

В этот момент Семышев принимает решение, которое превратило его жизнь в крестовый поход. Он решает не просто найти работу, а вернуть свое место в жизни, используя тактику «тотальной жалобы».

3. Методы борьбы: Использование системы против системы

Семышев понимал структуру советской власти лучше многих. Он начал методично «бомбардировать» жалобами и требованиями все инстанции, способные создать проблемы руководству ПГО, ВГРЭ. Его список адресатов поражает своей широтой:

ОБХСС (Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности): Поиск экономических нарушений в деятельности.

Госгеолконтроль: Попытка поставить под сомнение качество работ экспедиции.

Региональные и союзные власти (Коми АССР, РСФСР): Давление на административную вертикаль.

Газета «Красное знамя»: Попытка вынести конфликт в публичное поле, создать образ «незаконно пострадавшего специалиста».

КГБ: Крайняя мера – поиск «антигосударственных» или шпионских аспектов в работе геологов на режимных объектах.

4. Главная цель: Борис Витальевич Колмогорцев

Интересно, что острие его атак было направлено не только на начальника ВГРЭ, но и на и.о. главного геофизика – Б. В. Колмогорцева.

Почему Колмогорцев?

Борис Витальевич в тот период был ключевым звеном, отвечающим за профессиональную оценку кадров и научную ценность работ.

Профессиональный барьер: Колмогорцев мог блокировать возвращение Семышева на должность, ссылаясь на утрату квалификации или несоответствие морально-этическому облику руководителя.

Слабое звено: как «исполняющий обязанности», Колмогорцев был более уязвим для проверок, чем матерый Сегаль. Семышев бил туда, где была юридическая неопределенность статуса.

5. Психологический аспект: Борьба за «Я»

Эта ситуация – наглядное доказательство того, что для человека определенного склада «место в жизни» равно «личности». Семышев воспринимал свое смещение не как логичное следствие судимости, а как заговор и несправедливость.

Всесокрушающая энергия: Семышев использовал энергию, которую раньше тратил на геологию, на написание доносов и жалоб.

Идеологическая мимикрия: в своих письмах он, скорее всего, позиционировал себя как «старого кадра», которого «выживают» карьеристы, пока он «оступился».

6. Итог и значение для ПГО, ВГРЭ

Эта «война» парализовала нормальную работу управленческого аппарата экспедиции на долгие месяцы. Колмогорцеву и Сегалю приходилось не столько заниматься работой, сколько писать объяснительные в КГБ и ОБХСС.

Урок дела Семышева: это была демонстрация того, что в СССР 80-х годов «жалобщик», знающий структуру органов контроля, мог стать страшнее любого производственного кризиса. Семышев доказал, что человек, защищающий свое эго, превращается в стихийное бедствие, способное дойти до Москвы и обратно ради одного кресла в Воркуте.

Апогеем этой вакханалии стала министерская комиссия из МинГео РСФСР. Сидят чины из Москвы в ВГРЭ, папки пухнут от «сигналов». Доходит до зачитывания очередной кляузы Семышева.

– Тут вот Май Николаевич пишет, – зачитывает проверяющий, глядя на меня поверх очков, – что вы, Борис Витальевич, его не просто из кабинета выставляли, а лично били и буквально выбрасывали в коридор. Как прокомментируете?

В кабинете повисла пауза. Колмогорцев посмотрел на присутствующих: тут и Сегаль (начальник экспедиции), и Бариев (главный геофизик). Все понимают, что Семышев врет как дышит, но комиссия требует «реакции».

Я усмехаясь:

– Знаете, что… Здесь сидит Сегаль, сидит Бариев. Давайте я прямо сейчас при вас напишу заявление, что я – не крокодил. А они оба поставят свои подписи, подтверждая мою биологическую принадлежность к роду человеческому. Потому что верить Май Николаичу на слово – это то же самое, что искать золото в воркутинском сугробе. Кто его бред подтвердит? А мою адекватность – вот, всё руководство экспедиции подтвердит.

Комиссия замялась. Абсурдность ситуации стала очевидной даже для московских бюрократов. Поставил точку в этих инсинуациях главный геолог Союзгеолконтроля Александр Иванович Рейтлингер. Приехал, вник в суть «переписки» и одним махом прекратил всё это бумажное безумие. Семышева вежливо, но твердо отправили подальше от руководящих кресел.

Дело Семышева: хроника борьбы за возвращение «Я» в Воркутинской геологоразведочной экспедици

Но Май Николаич не успокоился. Его борьба за «место в жизни» к концу 80-х окончательно переросла в паранойю с привкусом уголовщины.

Конец 1989 года. Аэропорт Сыктывкара. Я жду рейс, и тут в зале ожидания появляется Семышев со своим «клевретом» – таким же мутным типом. Начинается форменное дежавю. Они ходят по пятам, буквально дышат в затылок и вполголоса обещают «зарезать прямо здесь».

Я слушал это бубнение и вспоминал полевой сезон 1979-го. Тогда некий Вовчик точно так же пытался пустить в ход нож, но не вышло. Десять лет прошло, декорации сменились с тундры на аэропорт, а методы у «обиженных жизнью» остались те же.

Семышев так и не понял, что свое «Я» он потерял не в кабинетах Самойлова или Колмогорцева, а в тот самый момент, когда променял геологию на составление доносов. Впрочем, на Севере такие персонажи долго не живут – их либо съедает собственная желчь, либо система, которую они так старательно пытались натравить на других.

Но если в случае с Семышевым источником помех была человеческая желчь, то в полевых условиях нам приходилось бороться с помехами куда более древними и природными – сульфидами

В середине 80-х Воркута напоминала полигон, где сталкивались лбами амбиции ученых, капризы электроники и суровая реальность Заполярья. Если история Семышева – это триллер о борьбе за власть, то история приборов МШД и «ЭФА» – это производственная драма о том, как физика пыталась обуздать хаос, а геологи – обмануть физику.

В 1985-1987 гг. в Магадане и Воркуте гремели конференции по золотодобыче. Главным героем дня был МШД-85 – металлошлиховой детектор (металлошлиходетектор). Штука по тем временам запредельная: микросхемы К140УД, транзисторы КТ315, куча ручек и обещание найти золото там, где лоток уже не справляется.