Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 51)
Развитие политических событий в начале XXI века является наглядным подтверждением того, что политические партии, легитимность которых держится на привычной лояльности избирателя или на том, что они занимают определенные ниши в сложившейся системе, не просто слабеют, но и начинают разваливаться. Кризис — это момент истины, запускающий
В действительности не партийная форма политики исчезает, а отжили свое конкретные политические организации, сохранявшие место в системе не столько благодаря своему реальному влиянию, сколько за счет накопленных за долгие годы административных и технических возможностей. Причем происходит это не в первый раз на протяжении истории. «На определенном этапе их исторического пути, — отмечал Грамши, — социальные группы порывают со своими традиционными партиями»[338]. Конечно, бюрократическая машина, поддерживающая работоспособность политических структур, отличается изрядной устойчивостью и долгое время может работать как бы сама по себе, независимо от того, что происходит с обществом и даже с членами организации. Но подобный разрыв приводит к тому, что партия «в периоды острого кризиса потеряет свое социальное содержание и уподобится пустой оболочке»[339]. Проблема в том, что распад старых партий и утрата ими связи с обществом происходит гораздо быстрее, чем формирование новых политических сил. Возникает неопределенное и опасное положение, когда на передний план могут выйти случайные личности, а насилие становится тем привлекательнее, чем хуже работают привычные политические механизмы.
Еще в конце XIX века многие предупреждали, что институты либеральной демократии становятся для социалистов исторической ловушкой. Однако проблема состоит в том, что вместе с деградацией левой альтернативы происходит и деградация самой либеральной демократии, которая оказывается жертвой бюрократических процедур (изнутри) и популистского натиска (извне). Таким образом, массовая мобилизация для спасения демократии оказывается одновременно и вызовом для обветшавших институтов парламентаризма, и единственным радикальным способом вернуть им изначально заключенное в них демократическое содержание.
Авторитарный популизм, вождистская политика и расширение полномочий бюрократии традиционно считались основными угрозами для демократического процесса, и ни одна из этих угроз не исчезла к началу XXI века. Более того, они нарастают. Вопреки историческому оптимизму, характерному для мыслителей эпохи Просвещения, ни социальный прогресс, ни свобода личности не являются необратимыми. Однако наступление на них идет не только со стороны государства и авторитарных политических движений, но и со стороны корпораций.
Американская исследовательница Шошана Зубофф пишет о наступлении «эпохи надзорного капитализма», который характеризуется ею как «новый экономический порядок, который претендует на человеческий опыт как на сырье, бесплатно доступное для скрытого коммерческого извлечения, прогнозирования и продажи»[340].
Зубофф настаивает также, что надзорному капитализму присуща «паразитическая экономическая логика» (parasitic economic logic)[341], поскольку эта система, организуя через технологии электронной слежки и манипуляции контроль за поведением людей, превращает потребителя в подчиненный элемент производства. Товар не продается тому, кто его хочет купить, а наоборот, будущий покупатель уже включен в технологический план и «предназначен» корпорацией для «своего» товара. Устанавливаемый капиталом электронный надзор, таким образом, существенно отличается от традиционных практик контроля за поведением людей, осуществлявшихся в первую очередь государством и описанным Мишелем Фуко. Если классические механизмы контроля и дисциплинирования в первую очередь ставили своей целью предотвратить неуправляемое, опасное или нежелательное поведение[342], то надзорный капитализм идет дальше, стараясь контролировать, направлять и подчинять своим задачам позитивное поведение людей, их желания, потребности и стратегии поведения.
Разумеется, в историческом плане здесь нет ничего принципиально нового. Еще в середине XX века социологи, изучавшие рекламу и массмедиа, констатировали, что с их помощью осуществляется систематическая манипуляция, направленная в равной степени на то, чтобы навязать людям определенную идеологию, ценности и товары. Специфика XXI века состоит в том, что, с одной стороны, используются новые, более мощные электронные и цифровые технологии для решения тех же задач, а с другой стороны, в том, что сбор сведений о людях и манипуляция их поведениям объединены в рамках одних и тех же технических систем — мы сами поставляем информацию о себе, пользуясь мобильными телефонами, социальными сетями и любой, порой совершенно безобидной, техникой вроде «умных» пылесосов.
Одним из итогов (и своеобразных «достижений») неолиберализма стала беспрецедентная деполитизация общества в условиях информационной открытости и даже информационного изобилия. Если в условиях холодной войны не только в странах советского блока, но и на Западе существовала иллюзия, будто свободный доступ граждан к информации сам по себе является одним из ключевых условий существования демократии, то реальность XXI века продемонстрировала насколько сложнее все обстоит в действительности. Еще в начале XX века Макс Вебер писал, что массовые издания, принадлежащие крупным капиталистическим концернам, «были типичными воспитателями политического индиферентизма»[343]. Позднее Ги Дебор убедительно показал, что управление и манипуляция информационными потоками стали важной частью буржуазной политики в «обществе спектакля». Речь идет не просто о некой видимости, создаваемой пропагандой и массмедиа, но и о том, что организуемый правящим классом спектакль сам проникает во все формы жизни, меняя и конструируя нашу повседневность. «Во всех своих частных формах, будь то информация или пропаганда, реклама или непосредственное потребление развлечений, спектакль конституирует наличную модель преобладающего в обществе образа жизни. Он есть повсеместное утверждение выбора, уже осуществленного в производстве, и его последующее применение. Аналогично этому форма и содержание спектакля служат тотальным оправданием условий и целей существующей системы»[344].
Многочисленные новые каналы получения информации, как коммерческой и бытовой, так и политической и культурной, создают у публики ощущение почти безграничной свободы, причем это ощущение нельзя назвать иллюзорным. Но оборотной стороной данной ситуации является частно-корпоративный контроль над информационными платформами, которыми мы пользуемся и которые сами же поддерживаем своим участием. Будучи общедоступными и по большей части бесплатными, они не только не являются в полной мере открытыми и общественными, но не могут считаться и нейтральными, что подтвердили многочисленные случаи корпоративной цензуры в социальных сетях (причем цензура варьируется от блокирования отдельных политических каналов, таких как твиттер экс-президента США Дональда Трампа, до маргинализации отдельных высказываний или запрета конкретных тем, выражений и слов, не соответствующих понятиям о политкорректности или рассматриваемых как недопустимые)[345]. Либеральная идеология, осуждающая любые формы государственной цензуры и ограничения прав, пасует перед вызовом цензуры корпоративной, воплощающей принципы свободного рынка и частной собственности, тем более что противоречие между «тоталитарной» правительственной цензурой и многообразной (а потому якобы менее опасной) частно-корпоративной цензурой является только кажущимся (вернее — существующим только в голове идеологов), поскольку на практике они вместе составляют единую комплексную и взаимодополняющую систему.
По сути дела, в информационном секторе не просто воспроизводится, но достигает беспрецедентной остроты все то же отмеченное еще Марксом противоречие между общественным характером производства и частным характером присвоения. Очевидно, что информация изначально является общественной ценностью, поскольку любые поступающие в систему сведения обо мне имеют значимость в первую очередь для