Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 50)

Заполняя политический вакуум, левые получают лишь возможность начать общественно значимые изменения. Возможность, которая в конце XX и в начале XXI века постоянно оборачивалась попытками неэффективного администрирования системы. Конечно, любая системная работа все равно состоит из множества частичных и конкретных решений, но их успех в немалой степени зависит от того, насколько они объединены общей концепцией, направлением, стратегией. А способность вырабатывать стратегию и мобилизовать разнообразные общественные силы на общее дело, исправляя свои ошибки и не теряя из вида поставленных целей, не дается просто так. Преодоление неолиберализма не может быть только делом нескольких разумных интеллектуалов и политиков, засевших в правительственных кабинетах. Победа — не просто итог удачного совпадения обстоятельств, повышающих электоральные шансы одаренных ораторов-популистов. Для того чтобы системные преобразования стали реальностью, левые организации сами должны радикально измениться, не только отбросив многое из старого багажа, но и выбросив за борт политический хлам, накопившийся на протяжении 30 лет непрерывного отступления.

ЧАСТЬ 5

СУМЕРКИ ДЕМОКРАТИИ

ГЛАВА 1. ПРОБЛЕМА КОНТРОЛЯ

Михаил Бри, обобщая идеи Розы Люксембург, писал, что ключевым вопросом, который должна решить политическая деятельность левых, является «противоречие между реальной социалистической возможностью и ее реализацией». Это противоречие не может разрешиться само собой в процессе постепенной эволюции, для того чтобы осуществить эти возможности, порожденные и востребованные объективным ходом развития, левые должны выработать «стратегию по борьбе за политическую власть в государстве, являющем собой главное препятствие на пути к социалистическому перевороту»[335].

В свою очередь, одним из главных политических достижений неолиберализма является блокирование не только практических попыток что-либо изменить, но даже и серьезного обсуждения такой возможности. В этом плане Фрэнсис Фукуяма с его заявлением о «конце истории» был по-своему прав. Не в том, конечно, смысле, что исторические процессы, двигавшие вперед человеческую цивилизацию, в самом деле закончились, а будущее, предполагающее смену эпох, систем и общественных отношений, заменяется бесконечно длящимся однообразным настоящим. Но обсуждение возможных вариантов перехода общества из одного состояния в другое оказалось совершенно невозможным. И кризис левого движения усугубил ситуацию. Несмотря на то что левые повсеместно осуждали попытки формирования безальтернативной картины мира, их собственный дискурс работал в том же направлении. С одной стороны, происходила подмена практических альтернатив развития бесполезными утопическими мечтаниями о «другом мире», а с другой стороны, провозглашалась возможность «бесконечного множества альтернатив» (что исключало даже мысль о формировании общих стратегических приоритетов и мобилизации сил вокруг них)[336].

Процессы, происходившие в конце XX и начале XXI века, можно описать как бегство буржуазии от демократии. Вопреки расхожим представлениям, ключевым принципом демократии является вовсе не свобода личности, а ограничение свободы элит коллективной волей общества. Значение политических свобод состоит прежде всего в том, что они являются инструментом, с помощью которого только и может быть сформирована, выражена и консолидирована коллективная воля. Строго говоря, буржуазии никогда не нужна была демократия: ее социальный интерес сводился к формированию правового государства с независимыми судами, достоверной информацией, гарантиями соблюдения контрактов, четкими правилами, подконтрольностью и предсказуемостью бюрократии и защищенной собственностью. До известной степени подобные правила могут соблюдаться и в рамках авторитарных режимов (о чем свидетельствуют примеры Китая, Тайваня и Сингапура в конце XX века). По той же причине в Европе XIX века буржуазия упорно сопротивлялась расширению избирательных прав, вводя всевозможные цензы и пытаясь связать гражданство с обладанием некоторым количеством имущества. Тем не менее определенный уровень демократических свобод является естественным спутником правового государства и неминуемо открывает для общественных низов перспективы борьбы если не за власть, то по крайней мере — за участие в принятии решений.

Дилемма буржуазии в конце XX века состояла в том, чтобы свести к минимуму достигший «чрезмерного» масштаба и ставший крайне «дорогим» общественный контроль над бизнесом, не отменяя демократических институтов и всеобщего избирательного права как таковых. Решение было найдено за счет выведения одной части экономических вопросов из сферы демократического обсуждения через «освобождение рынков» и превращения другой части вопросов в тему исключительно экспертного обсуждения, предположительно, недоступного широкой публике. Наконец, происходит массовый перенос производства в страны периферии, которые привлекают капитал не только дешевизной рабочей силы, но и эффективным авторитаризмом.

Парадоксальным образом конец XX века стал не только временем беспрецедентного распространения в мире формальных демократических институтов (партийный плюрализм, выборы, сменяемость власти), но и временем повсеместного выхолащивания этих процедур, изъятия все большего числа общественных вопросов из сферы публичного обсуждения. Неудивительно, что начало следующего столетия повсеместно стало эпохой беспрецедентного отчуждения между государством и обществом, порождая, с одной стороны, массовые волнения, протесты и конфликты в странах, претендующих на роль образцовых демократий, а с другой стороны, не только в России, но и во многих других странах наблюдалось возрождение авторитаризма. Процессы частичной демократизации, начавшиеся в азиатских государствах, оказались заторможены и свернуты, политические свободы становились всё менее надежно защищены от одновременного давления рынка и бюрократии.

Левые партии, независимо от радикализма их лозунгов, превращались в электоральные машины, заинтересованные только в получении голосов. Что делать с этими голосами, никто точно сказать не мог, да и не особенно задумывался над подобными вопросами. Ведь от результата на выборах зависело само существование организации. В то же время внепарламентские группы наслаждались сектантским самоудовлетворением, осуждая участие в выборах как таковое, поскольку оно не приводит к немедленному социалистическому перевороту (при этом, однако, они затруднялись объяснить, что именно в современных условиях к нему приводит).

Исторически борьба на выборах имела двойной смысл для левых сил: с одной стороны, это был способ формирования и консолидации общественного большинства вокруг стратегии преобразований (в данном случае неважно, идет ли речь о реформах или о революции), а с другой стороны, завоевание большинства и победа на выборах становится необходимым этапом в борьбе за власть — но именно за власть, а не за парламентские мандаты или министерские кресла. Обе эти цели были социалистическими и коммунистическими политиками забыты, утрачены. Так что борьба за голоса превратилась в самодостаточный и самоподдерживающийся процесс.

В периоды спокойные и благополучные все политические партии сдвигаются к центру, стремясь получить поддержку аполитичного обывателя, но негативно это отражается именно на левых, поскольку, демонстрируя умеренность и осторожность, они вписываются в ту самую буржуазную систему, ради изменения которой были созданы. Лозунги, написанные на партийных знаменах, при этом не играют большой роли, поскольку становятся не столько руководством к действию и обозначением целей борьбы, сколько оправданием для самого низменного оппортунизма. Как замечал еще Герберт Маркузе, следование таким правилам стремится «свести оппозицию к обсуждению и развитию альтернативных направлений в политике в пределах status quo»[337]. Причем происходит это независимо от уровня демократии в том или ином государстве. Беда в том, что стабильность, основанная на благополучии потребительского общества, описанная Маркузе в 1960-е годы, была не вечной. Будучи плодом не только технического прогресса, но и социального компромисса, она оказалась подорвана в тот самый момент, когда правящий класс счел себя свободным от прежних обязательств и уступок, вырванных у него в XX веке под страхом революции.

Живя по правилам системы, левые больше всего боялись оказаться или показаться маргиналами. И более или менее успешно решали эту проблему. В то же время организации идейно, морально, а часто и структурно деградировали. Следствием бюрократической устойчивости структуры, поддерживаемой ценой ее постепенной деградации, становится неспособность партий, обещающих менять жизнь и общество, реагировать на социальные перемены, когда те в самом деле наступают.

Если в спокойные годы центристский электорат постоянно растет, охватывая подавляющую часть общества, то в период кризисов он стремительно сужается, заставляя социалистических политиков и аппаратчиков, все еще живущих привычными схемами, сдвигаться все дальше вправо, в поисках «умеренного избирателя», которого в прежнем виде уже не существует. Они терпят сокрушительные и внезапные поражения — электоральные и не только, а их место занимают радикалы разного рода. Это как раз тот момент, когда на сцену выходят новые люди и партии (или люди и партии, еще вчера считавшиеся маргинальными). И если политический вакуум не заполняется левыми, его неминуемо занимают крайне правые.