Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 53)
Границы надзорного капитализма очень хорошо стали видны во время пандемического кризиса 2021–2022 годов, когда стихийное массовое сопротивление в одной стране за другой приводило к срыву кампаний по принудительной вакцинации или внедрению различных форм медицинского контроля за населением. Этот протест, принимавший то форму саботажа, то форму прямого противодействия, то форму уклонения, в строго медицинском смысле выглядел совершенно иррациональным, поскольку проводимая политика трактовалась властью и предъявлялась обществу как способ защитить здоровье граждан от эпидемии. Власть повсюду от Америки и Канады до Казахстана и России действовала строго в соответствии с представлениями Фуко о дисциплине. Однако уклоняющиеся массы людей, не читавших, разумеется, ни Фуко, ни де Серто, при всей иррациональности своих мотивов, бредовости аргументации и нелогичности применяемых методов оказывались более эффективны и действовали по-своему разумно, поскольку не столько поняли, сколько интуитивно
Стихийное сопротивление мобилизации, развернувшееся в России во время конфликта с Украиной осенью 2022 года, является не менее показательным примером. Крайне низкий уровень солидарности и доверия в обществе не позволял (по крайней мере — на первых порах) противопоставить какие-либо коллективные действия решению Кремля о массовом призыве мужчин на фронт. Люди сопротивлялись индивидуалистически, скрываясь от мобилизации, прячась в лесах и сотнями тысяч покидая страну, а иногда и поджигая по ночам военкоматы, чтобы уничтожить находившуюся там документацию. Суммарный эффект от подобного стихийного уклонения, несмотря на отсутствие какой-либо организации, оказывался не менее значимым, чем если бы в стране развернулось мощное движение протеста.
Массовый саботаж потребителей оказывается другой типичной народной практикой, хотя его эффекты, как правило, менее заметны. Потенциальный покупатель, ради манипулирования которым проводятся масштабные рекламные кампании и организуются дорогостоящие исследования, вдруг становится «невидимым». Приспосабливаясь к меняющейся ситуации, «простые люди» то и дело оказываются более гибкими, чем крупные организации, использующие искусственный интеллект и содержащие целый штат аналитиков.
Но еще большей проблемой, чем сопротивление граждан или потребителей, становится естественное, объективное сопротивление экономической, технологической, социальной и природной среды, нуждающейся для своего стабильного воспроизводства совсем не в тех решениях, которые принимают в своих интересах хозяева крупных компаний.
Мощь капитала, сколь бы впечатляющей она ни была, раз за разом оказывается недостаточной для осуществления желаемого контроля над людьми и социальными процессами, не говоря уже о процессах природных. Но стихийное сопротивление среды, то и дело блокирующее и даже сводящее на нет планы могущественных правящих кругов, все равно не решает главной проблемы, ибо не создает новых институтов, необходимых для того, чтобы человеческое общество вышло на новый виток развития.
ГЛАВА 2. МЕЖДУ РЕФОРМОЙ И РЕВОЛЮЦИЕЙ
Стандартный ответ социалистов на множащиеся проблемы капитализма состоял в обещании революции, которая разрешит накопившиеся противоречия. Правда, революция не только решает проблемы капитализма, но и создает свои собственные, порождаемые неравномерной динамикой преобразований, неготовностью масс (а часто и лидеров движения) к тем задачам, которые разом валятся на победителей, инерцией радикализма, да и просто бедами, оставшимися в наследство от прошлого режима (ведь ни одна политическая или социальная система не уходит «просто так», она уступает место новым отношениям через кризис и потрясения). Вполне понятно поэтому, что с самого момента появления коммунистических и социалистических движений в их рядах существовала надежда на более мягкий сценарий, на постепенные (пусть даже очень масштабные) реформы, которые позволят избежать потрясений революции. И опыт XX века показал, что эта надежда была далеко не беспочвенной. Конечно, реформы тоже давались с большим трудом, наталкивались на сопротивление правящих классов и становились предметом борьбы. Тем не менее в течение большей части столетия эти реформы (по крайней мере — в демократических странах) продвигались. Подобные успехи превращали даже молодых идейных революционеров в прагматичных реформистов, готовых идти на уступки — не только ради смягчения конфликта с правящими кругами, но и для того, чтобы сохранять поддержку масс, тоже предпочитавших постепенные перемены великим потрясениям.
К несчастью, конец столетия показал, что значительная часть достигнутого — обратима.
XX век завершился не только чередой политических неудач левых, но и последовательным демонтажом проведенных ранее социальных реформ. А страны, где были ликвидированы однопартийные коммунистические режимы, за полтора-два десятилетия сумели не только утратить почти все социальные завоевания предыдущего периода, но и превратиться в периферию буржуазной мир-системы, воспроизводя все худшие черты раннего капитализма. Тем самым в разных частях мира вновь встал вопрос о революции и ее соотношении с реформами. В известном смысле процесс преобразований приходится начинать заново, хотя, разумеется, и не с чистого листа. А поскольку повсеместно развернувшийся демонтаж социальных прав подрывает и основания современной демократии, то приходится заново завоевывать или защищать демократические свободы, которые казались (по крайней мере в странах Запада) необратимо завоеванными уже в середине XX века.
Еще Роза Люксембург, рассматривая взаимосвязь между демократией и социальными реформами, показывала, что именно гражданские свободы дают основание надеяться на превращение государства в инструмент воли большинства. Благодаря демократии происходит сближение государства и общества (и даже «развитие государства в общество»), что «служит этапом к социалистическому перевороту»[356]. Однако демократия переносит противоречие внутрь государства, оно само превращается в арену борьбы различных классовых сил. И выиграть эту борьбу старые правящие классы могут лишь за счет ограничения, свертывания или выхолащивания народного участия в политике. Вот почему поворот к неолиберализму и демонтаж социального государства был одновременно и периодом явного или скрытого отступления демократии даже в самых свободных и передовых странах. Тем более катастрофически развивался этот процесс в государствах, возникших на руинах СССР и провозгласивших курс на построение демократии. Вновь обретенные свободы последовательно отменялись или ограничивались — во имя национальных интересов, ради которых надо было жертвовать и социальными правами.
Провозглашение курса на рыночную экономику и ограничение социальных прав отнюдь не вело к снижению значимости государства, сокращению бюрократии или отказу правительства от влияния на экономику. «Большое государство», возникшее в XX веке, никуда не делось и в XXI столетии, несмотря на политику «разгосударствления», проводившуюся почти повсеместно. Но в том-то и дело, что вопрос стоит не о «размерах» государства, а о его функциях. По мнению Розы Люксембург, расширение функций государства, порождаемое естественным ходом событий, отнюдь не является негативным фактором. Вопрос в том, как общество будет использовать сложившуюся ситуацию: «Конечно, само капиталистическое развитие значительно изменяет природу государства, постоянно расширяя сферу его влияния, наделяя его новыми функциями, особенно в области экономической жизни, и в силу этого делая все более необходимым его вмешательство и контроль. Таким образом постепенно подготавливается будущее слияние государства с обществом, так сказать, обратный переход функций государства к обществу»[357].
Таким образом, в отличие от либералов, стремящихся ограничить роль государства, левые ставят перед собой куда более амбициозную задачу — изменить природу самого государства, радикально его трансформировать. Но нет никаких оснований надеяться, что это произойдет само собой. Напротив, каждый раз, когда государство усиливает вмешательство в экономику, оно одновременно усиливает и свои внутренние противоречия. «Если оно в интересах общественного развития берет на себя разнородные, имеющие общий интерес функции, то это происходит только потому и постольку, поскольку эти интересы и общественное развитие совпадают в общем с интересами господствующего класса. Так, например, в охране труда капиталисты как класс так же непосредственно заинтересованы, как и все общество. Но эта гармония продолжается лишь до известного момента капиталистического развития. Как только развитие достигло определенной высоты, интересы буржуазии как класса и интересы экономического прогресса даже в капиталистическом смысле начинают расходиться»[358].