Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 54)

В момент, когда возникает необходимость выбора, власть «вступает в противоречие с общественным развитием, все более теряя, таким образом, характер представителя всего общества» и снова становится «классовым государством»[359]. Конец XX века наглядно показал эту диалектику. Ведь именно прогресс, достигнутый в ходе политических и социальных реформ, стал важнейшей предпосылкой неолиберальной реакции. «Производственные отношения капиталистического общества все более приближаются к социалистическому, но зато его политические и правовые отношения воздвигают все более высокую стену между капиталистическим и социалистическим обществом»[360]. Разрушить эту стену должна именно политика — социальный переворот, являющийся одновременно победой демократии.

Проблема соотношения реформ и революции, как мы видим, состоит не в том, что реформы делают революцию ненужной, а в том, что, наоборот, именно успешные реформы создают условия для радикального столкновения интересов, пусть и на новом уровне. Причем опыт показывает, что правящий класс, чувствующий угрозу своим позициям, не будет пассивно наблюдать за происходящим. Ответом на успехи реформ оказывается, по выражению Герберта Маркузе, превентивная контрреволюция[361], которая может происходить в различных формах — от насильственного переворота как в Чили в 1973 году до постепенного выхолащивания гражданской жизни, как в Западной Европе в конце XX века. В России тот же процесс принял форму государственного переворота сверху в 1993 году или бюрократического автопереворота в форме произошедшего в 2020 году «исправления» конституции: в обоих случаях власть сама же уничтожала собственный основной закон и радикально меняла правила политической жизни.

В свою очередь, необходимость защиты демократии ставит в порядок дня и сохранение (либо возрождение) ее социального основания. Иными словами, любая программа, сводящая борьбу за свободу исключительно к утверждению формальных процедур и прав, предполагаемых теоретиками либерализма, обречена в XXI веке на поражение, поскольку эти свободы уже являются недостаточными даже для воспроизводства самих себя. Социальный и демократический переворот становятся неразделимы.

Принято считать, что революция в России произошла вопреки Марксу и даже в известном смысле опровергла его прогнозы. И в самом деле, торжество социализма автор «Капитала» связывал именно с преобразованиями, происходящими в наиболее развитых странах. Однако это отнюдь не значило, что именно оттуда Маркс ожидал революционного импульса, запускающего глобальные изменения. Растущий интерес, который в конце жизни проявлял автор «Капитала» к русскому народничеству, был далеко не случаен, как и его размышления о возможности для России избежать необходимости повторить все стадии буржуазного развития (которые сами отечественные марксисты почитали неизбежными и обязательными). В 1882 году, незадолго до смерти, Маркс написал, что «Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе»[362]. Позднее, развивая эту мысль, Георгий Водолазов отмечал, что шансы революции и реформ надо оценивать, «исходя не только из производственных отношений данной страны, не только из ее внутренних противоречий, но из совокупности мировых производственных отношений»[363].

В конечном счете отстающая страна может догнать или даже перегнать лидеров, к чему и стремились советские коммунисты. Вопрос о том, возможен ли был социализм в России начала XX века, решался не только в зависимости от уровня ее экономического, социального и культурного развития, но и от уровня глобального развития всего человечества. Однако именно тут и содержится главная проблема, отразившаяся на судьбе не только русской революции, но и социалистического движения в целом: правы ли были Маркс с Энгельсом и другие социалисты рубежа XIX–XX веков, утверждая, что капитализм уже созрел для перехода к социализму? Исторический опыт XX столетия показывает, что ресурсы развития буржуазного общества и экономики были далеко не исчерпаны. Но тот же исторический опыт позволяет поставить вопрос и по-другому: а мог ли капитализм на протяжении этих ста с лишним лет развиваться без прививки социализма?

Социализм XX века — как в виде социал-демократических реформ, так и в форме советского «реального социализма» — в строго теоретическом смысле социализмом не был, он был лишь спутником капитализма, фактором его преобразования и гуманизации, независимо от того, что думали о себе сами коммунисты и социалисты. Однако это вовсе не значит, будто они неосознанно работали на буржуазию. Выполняя работу по развитию общества, они в любом случае приближали торжество качественно новых отношений. Другой вопрос, что процесс этот оказался куда более сложным, извилистым, чем они думали, а главное — достигаемый прогресс был непоследовательным, обратимым и сопровождался ужасающими издержками.

«Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию, — писал Маркс. — Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями. Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления»[364].

Но как долго и в какой форме будет происходить данный процесс становления? Каково политическое содержание соответствующей ему переходной эпохи? Разумеется, как и любая общая формула, мысль Маркса требует очень серьезного уточнения, когда мы переходим к конкретно-историческому или социально-политическому анализу. Безусловно, любые модели общественного развития имеют свои естественные пределы. Мы можем критиковать или одобрять их, мы можем бороться против них или их защищать, реформировать их, продлевая или сокращая тем самым эпоху их господства. Но в любом случае попытки игнорировать или блокировать объективные экономические, социальные и культурные процессы ни к чему хорошему не приведут: общественные перемены, которые при других условиях могли бы пройти более или менее гладко, приобретают революционно-катастрофический характер.

Исчерпание ресурса развития капитализма, о котором говорил Маркс, отнюдь не является равномерным и линейным процессом, когда мы просто можем поставить некоторую точку на линии исторической хронологии и заявить: вот тут достигнут уровень, когда данная система окончательно утратила все свои возможности. Неравномерность социальных, экономических, технологических, политических и культурных изменений, к тому же накладывающихся на сложную географическую иерархию современной мир-системы, приводит к тому, что, исчерпывая свой потенциал в одной сфере, капитализм мог сохранять жизнеспособность и даже демонстрировать динамизм в других. Именно этим и объясняется как необходимость и успешность целого ряда реформ и революций на протяжении XX века, так и их ограниченность, их достижения и их неудачи. Этим в значительной мере определяется и та форма, в которой происходили социалистические революции, решавшие одни проблемы, уже неразрешимые при капитализме, но спотыкавшиеся о другие вопросы, для которых еще не было социалистического решения.

Поражения и победы на этом пути, реформы и революции в равной степени, хоть и в разной форме и в разных масштабах, являлись этапами одного и того же глобального исторического процесса. И если социальные реформы, происходившие развитых демократических странах в XX веке, были всего лишь средством стабилизации капитализма и адаптации его к меняющимся условиям, то чем объясняется яростная настойчивость, с которой неолиберальные контрреформаторы боролись со всем этим? Почему активная работа по демонтажу социальных завоеваний трудящихся началась сразу же, как только для буржуазии ослабели политические вызовы (будь то конкуренция с советским блоком или давление организованного рабочего движения и его партий)?

Безусловно, социальные реформы смягчали противоречия капитализма, но они достигали этого за счет внедрения социалистических отношений. И накопление подобных элементов внутри системы, решая ее технические, организационные, культурные проблемы, одновременно подрывало ее целостность, создавая институциональные анклавы социализма внутри капитализма. Правящие классы в XX веке оказались вынуждены стабилизировать экономику за счет ослабления своего господства, за счет не просто уступок, но и своего рода институционального компромисса с трудящимися, когда отношения, необходимые для нового общества, постепенно вызревали в старом, создавая возможность качественного сдвига. Именно поэтому капитал вынужден был, защищая свои классовые интересы, пойти по пути системной реакции, даже рискуя дестабилизировать систему (что и проявилось в кризисе, охватившем мир после Великой Рецессии 2008–2010 годов). С одной стороны, в XXI веке общественный характер производства достиг того масштаба, когда капитал не может экономически реализовать свои интересы без учета массы социальных интересов, которые ограничивают его свободу. Но с другой стороны, стремясь избавиться от этих ограничений, правящие круги создают для себя новые угрозы, порождаемые несоответствием их собственных классовых институтов новой реальности. Так в начале XXI века политическая и идеологическая победа капитала дестабилизировала экономические условия его господства.