Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 33)

Вопреки многим прогнозам, пандемия COVID-19 не изменила мир, но радикальным образом обострила все его противоречия, подведя черту под целым историческим периодом. Она явственно продемонстрировала не только кризисное состояние социально-экономических и политических институтов современного общества, но и их неспособность справиться с обеспечением даже собственного текущего воспроизводства перед лицом не такого уж страшного объективного вызова.

Чем более рыночной является экономика, тем менее она готова к вызовам, порожденным войнами, эпидемиями, стихийными бедствиями, а заодно и к резким технологическим сдвигам. Возникающие общественные потребности выявляют, пользуясь терминологией Шумпетера, «провалы рынка», которые оказываются тем масштабнее, чем более резко и внезапно эти потребности возникают. Неолиберальная система оказалась принципиально неспособной быстро и адекватно реагировать на резкое изменение внешних или внутренних условий собственного существования, но в то же время эффективно сопротивлялась любым сколько-нибудь значимым реформам.

Кризис массового сознания тоже развивался рука об руку с кризисом общественного порядка. Эпидемия подорвала доверие к институтам, ранее считавшимся безусловно необходимыми, но отнюдь не способствовала осознанию людьми необходимости радикального преобразования мира.

Применительно к коронавирусу проблема состояла не столько даже в масштабах вызова, сколько в его внезапности. Сокращение общественного сектора и демонтаж социального государства устранили необходимые страховочные механизмы, без которых в подобных случаях невозможно успешно реагировать на подобные угрозы. Не вирус стал причиной медицинского кризиса, а состояние повсеместно деградировавшего здравоохранения превратило опасную, но вполне ординарную эпидемию в глобальную катастрофу. Пока вакцины от коронавируса не было, нехватка врачей не давала возможности помогать одинаково всем больным, обеспечивая им необходимый уход, борьбу с симптомами и осложнениями, что гарантировало бы низкий уровень летальности. А концентрация всех усилий на борьбе с ковидом привела к тому, что необходимой помощи не получали миллионы пациентов, страдавшие другими заболеваниями, из-за чего люди тоже начали массово погибать.

Система всеобщего бесплатного здравоохранения формировалась на основе нерыночных принципов, ее функционирование было связано с другими сегментами общественного сектора, тоже пострадавшими от неолиберализма. Здравоохранение XX века, развивавшееся в качестве одного из институтов социального государства, имело свои недостатки. Тогдашняя медицина была не слишком внимательна к индивидуальным особенностям и чувствам пациента. Но ее демонтаж ради «клиентоориентированного подхода» оказался катастрофой в плане не только медицинском, но и экономическом, социальном, этическом и даже политическом. Здравоохранение большинства развитых стран, включая Россию, оказалось не готово к борьбе с эпидемией не из-за недостатка оборудования или лекарств, а из-за изменившейся организационной структуры, которая, в свою очередь, породила нехватку медперсонала, коек и защитных средств для врачей.

Недофинансирование и рыночная реорганизация здравоохранения привели к ухудшению его результативности еще до начала пандемии COVID-19. Так, британская пресса сообщала, что в октябре 2019 года, еще до распространения коронавируса, от обычного гриппа в стране умерло 62 тысячи человек, показатель немыслимый в конце XX века[242]. В России количество больниц только за период с 2000 по 2015 год сократилось в два раза, упав до уровня 1913 года, а количество больничных коек за тот же период уменьшилось на 27,5 % (в сельской местности — на 40 %). С 2017 по 2019 год число больничных коек на 10 000 человек населения сократилось с 80,5 до 78,4[243].

Трагический парадокс состоит в том, что средства на здравоохранение в большинстве развитых стран по-прежнему выделялись и оставались весьма значительными. Но изменилась структура расходов. В свою очередь, критерии эффективности становились чисто рыночными даже в общественном секторе. В XX веке здравоохранение развивалось как система, обеспечивающая общественные потребности, не здоровье отдельного «клиента», а здоровье общества в целом. Именно поэтому организация национальных систем здравоохранения была тогда принципиально «избыточной» с точки зрения рынка. Напротив, неолиберальная концепция экономического развития представляет медицину как одну из отраслей сферы услуг. А поскольку рынок ориентирует управление на текущий спрос, нет смысла держать «про запас» лишние койко-места, оплачивать «лишний» медицинский персонал и готовить специалистов. Правительства, стремясь оптимизировать бюджеты, урезали расходы, считавшиеся «неэффективными». Такая оптимизация привела во всем мире к сжатию системы здравоохранения. Текущие меры медицинской профилактики были отменены как «избыточные» и «неэффективно затратные», в результате чего системы здравоохранения повсеместно оказались не готовы к массовым эпидемиям.

Конечно, сокращение общественного сектора должно было компенсироваться развитием коммерческой медицины. Но она тоже была ориентирована на текущий платежеспособный спрос, а потому оказывалась сверхспециализированной и не имеющей потенциала быстрого развертывания в кризисной ситуации. Хотя изрядные средства выделялись во многих странах на конкретные проекты (чаще всего это были онкология или кардиология), бессистемное финансирование отдельных направлений без связи с другими сегментами отрасли лишь вносило дезорганизацию. Несмотря на размах отдельных программ, институциональное финансирование здравоохранения сокращалось, его способность гибко реагировать на новые проблемы и вызовы сводилась к минимуму, а саморегулирование становилось невозможным.

Главным экономическим последствием пандемии оказался не нанесенный ей финансовый ущерб и не изменения в организации труда, связанные с распространением надомной работы, дистанционных услуг и интернет-торговли, а очевидное изменение общих правил игры, отношений между обществом, бизнесом и государством. По факту пандемия в очередной раз продемонстрировала типичную картину провала рынка и очевидную необходимость медицинского и социального планирования, причем скоординированного уже на международном уровне (что, однако, невозможно без национальных и региональных институтов планирования). Турецкий медик Эртегрул Оруч писал: «Тот факт, что коммерческие права на производство вакцин принадлежат небольшому числу компаний, приводит к неизбежной нехватке вакцин, поступающих на рынок, и к завышенным ценам, которые выставляют фармацевтические корпорации, что, в свою очередь, привело к тому, что беднейшие страны не могли обеспечить свое население вакцинами. Напротив, в богатых странах накопился избыток вакцин, существенно превышавший потребность в них»[244].

Разумеется, правительства вынуждены были принимать меры, чтобы исправить положение. Историк Алексей Сахнин назвал начавшееся весной 2020 года резкое усиление вмешательства государства в жизнь граждан «санитарным социализмом» по аналогии с «военным социализмом», вводившимся европейскими странами во время Первой мировой войны[245]. Однако государственное вмешательство в жизнь общества, не связанное с принципиальным отказом от курса на продолжение антисоциальной политики, привело не к повышению уровня солидарности и расширению социальных прав, а к возникновению новых конфликтов и противоречий.

Американский социолог Чарльз Торп характеризует порядки, возникшие в результате пандемии, как попытку нормализации ненормального мира, своего рода «постнормальность». И причину происходящего надо искать отнюдь не в распространении вируса, а в разрушении социального государства. «Это надо понимать в широком смысле как конец неустойчивой нормальности, характерной для периода фордизма и кейнсианства, который продолжался всего четверть века, начиная с конца Второй мировой войны. Этот период можно считать пиком модерна. Истоки того, что случилось в постнормальные времена, начавшиеся с пандемии COVID-19, надо искать в 1970-х годах. Именно тогда начались экономические сдвиги, которые привели нас к теперешнему постнормальному состоянию»[246].

Резкое сокращение функций и возможностей социального государства привело отнюдь не к сокращению бюрократии и правительственного вмешательства в частную жизнь или даже в рыночные процессы, но перенастроило институты власти, для которых теперь основной и наиболее органичной вновь, как и до середины XX века, сделалась функция организованного насилия. В результате даже свои социальные и регулирующие функции государство реализовывало именно насильственно-репрессивными методами. Повсюду власть прибегала к карантинным и запретительным мерам, практиковавшимся в Средние века и вплоть до XVII столетия. Правда, опыт организации карантинных мероприятий был в значительной мере утерян. А потому государство не только боролось с эпидемией, главным образом с помощью репрессий и запретов, но и делало это крайне неэффективно. Социально-экономический ущерб от карантинных мер по большей части оказывался более или менее пропорционален тому, насколько в той или иной стране были подорваны институты социального государства. Вирус протестировал также и «качество» правительственной бюрократии, показав неутешительные результаты.