Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 32)
Марк Шенэ констатирует, что начиная с первой половины 2000-х годов развитие банковской системы капитализма представляет собой «перманентный кризис», который сопровождается ростом безответственной финансовой аристократии. «Финансовые рынки уже не в состоянии нормально функционировать. Они не выполняют функции оптимального размещения капиталов и рисков». Получив огромное политическое влияние, финансовый сектор, «вместо того чтобы
Неолиберальная политика конца XX века превратила финансовый капитал не только в основную силу, определяющую развитие рынков, но и в важнейший фактор экономического роста. Однако события первых двух десятилетий нового века продемонстрировали, насколько ограниченным и нестабильным было это господство. Великая рецессия 2008–2010 годов выявила, что даже самые могущественные банки легко становятся жертвами собственной спекулятивной экспансии, затягивая в пучину падения множество других предприятий, после чего приходится искать спасения в добром старом государственном вмешательстве, неэффективность которого только что была объявлена аксиомой. Спустя десять лет, в 2020 году, финансовый капитал со всей его развитой инфраструктурой, передовыми информационными технологиями, впечатляющими глобальными сетями и политической мощью, оказался бессилен и бесполезен перед крошечным врагом — вирусом COVID-19.
Анализируя события 2008–2010 годов, Адам Туз писал: «Возникает искушение сделать вывод о том, что кризис глобализации подтвердил жизненно важную роль национального государства и зарождение новой разновидности государственного капитализма»[233]. Однако «этот диагноз верен лишь отчасти»[234]. Несмотря на то что государства повсеместно выступили в роли спасителя по отношению к рушившимся рынкам, движущей силой мировой торговли и финансов выступают все же транснациональные корпорации. Тем не менее сам Туз признает, что дело не в мифической слабости национальных правительств, а в том, что они сами себя в ходе неолиберальных реформ превратили в инструмент реализации и защиты корпоративных интересов. В течение трех десятилетий, предшествовавших кризису, господствовали идеи «рыночной революции», правительства больше всех заботились о прекращении «государственного интервенционизма». На самом деле государственное регулирование никуда не исчезло, но теперь оно было делегировано «независимым» учреждениям и в первую очередь «независимым центральным банкам», задача которых состояла в поддержании дисциплины и в том, чтобы придать стихийным экономическим процессам упорядоченность и предсказуемость[235]. При этом проблема, по мнению Туза, состоит в том, что «на самом деле для одних правила есть, а другим они не писаны»[236]. Два-три десятка крупнейших банков, по сути, определяли жизнь финансовых рынков планеты, действуя по своему усмотрению и не слишком оглядываясь на какие-либо правила и нормы, тогда как правительства принуждены были справляться с последствиями их ошибок и провалов. «По сути, неолиберальный режим ограничения расходов и фискальной дисциплины действовал с оговорками. В случае крупных финансовых кризисов, угрожавших „системным“ интересам, выяснялось, что мы живем в эпоху не ограниченного, а большого правительства, крупномасштабных государственных действий и интервенционизма, который имел больше общего с военными операциями или с оказанием экстренной медицинской помощи, чем с управлением, подчиняющимся закону. И это выявило важную, но неприятную истину, замалчивание которой диктовало весь ход экономической политики с 1970-х годов. Основы современной монетарной системы носят политический характер, и с этим ничего нельзя поделать»[237].
Увы, данная проблема, в свою очередь, является лишь следствием гораздо более масштабного сдвига, тесно связанного с утверждением заново (в новых условиях и с новой силой) классового характера власти, когда ее институты изначально создаются именно для защиты определенных корпоративных интересов. Ради этого и писались правила, а «независимость» центральных банков и других связанных с государством финансовых учреждений должна была не просто обеспечить крупнейшим корпорациям прямой контроль над этими институтами, но и освободить их от какого-либо контроля со стороны публики и ответственности перед ней. Надо отметить, что Туз также признает «политический» характер принимавшихся решений. Но речь идет не только о политике, но и о том, что демонтаж демократии становится важнейшим условием реализации власти финансовых элит в современных условиях. Оборотной стороной этого процесса оказывается, впрочем, иллюзия независимости не только от народа, но и от объективных обстоятельств, которые неминуемо и необходимо напоминают о себе кризисами, приобретающими с каждым разом все более катастрофический характер.
Спасение банковского сектора во время кризиса 2008–2010 годов на самом деле не только не помогло решить накопившиеся долгосрочные проблемы и смягчить противоречия неолиберальной системы, но, напротив, привело к тому, что эти проблемы и противоречия продолжали накапливаться, а кризис приобрел затяжной характер[238]. Однако в 2020 году ситуация осложнилась еще больше, когда на проблемы в глобальной экономике наложилась эпидемия COVID-19.
Массовое сокращение производства и изменения в образе жизни, затронувшие миллионы людей на всех континентах, породили новые общественные противоречия, изменили экономику и спровоцировали многочисленные проблемы на международном и национальном уровне. Незадолго до начала Российско-украинской войны 2022 года американский исследователь международных отношений Джошуа Басби утверждал, что эта эпидемия «может быть самым значимым по своим последствиям событием начала XXI века»[239]. Пандемия представляла собой одновременно удар по глобализации и демонстрировала ее последствия, в значительной мере необратимые. «Правительства уже не могут решить свои задачи, опираясь исключительно на внутреннее производство. Глобально интегрированные логистические цепочки приводят к тому, что все зависят от импорта медицинских препаратов, лекарств, масок и оборудования. У многих стран вообще ничего нет, чтобы самостоятельно бороться с болезнью, лишь немногие страны могут собирать информацию о распространении эпидемии по миру, вкладывать деньги в новые лекарства и вакцины, необходимые, чтобы помочь больным и окончательно победить вирус»[240].
Возникшая на глобальном уровне ситуация в очередной раз доказывала, что рыночные структуры не способны обеспечить эффективную реакцию на глобальные вызовы, требующие международной кооперации. Но происходило совершенно обратное. Дезорганизация рынков, паника и неспособность государств к сотрудничеству резко контрастировали с весьма активной координацией усилий правительств в 2008–2010 годах во имя борьбы с финансовым кризисом, что, в свою очередь, демонстрирует систему институциональных приоритетов, сложившихся во всем мире к началу XXI века.
«Сталкиваясь с дефицитом медицинского оборудования и препаратов, многие страны, по которым одновременно ударила пандемия, вместо того чтобы наладить глобальное сотрудничество, ведут острую конкуренцию между собой, перекрывая вывоз необходимых товаров»[241].
Задним числом можно констатировать, что панические меры, принятые большинством правительств на основе рекомендаций Всемирной организации здравоохранения, не только крайне тяжело сказались на социальной обстановке и потребительских рынках, но и оказались не слишком эффективными с медицинской точки зрения. Однако такое развитие событий было следствием именно сложившейся экономической и политической практики, а не результатом некомпетентности или, наоборот, тайного сговора медицинских чиновников и экспертов.
Несмотря на серьезный ущерб здоровью, который наносил новый вирус, он был гораздо менее опасным, чем большинство болезней, с которыми медицина сталкивалась на протяжении человеческой истории. Хотя показатели летальности и масштабы распространения инфекции существенно превышали сезонный грипп, они все же не были такими, чтобы составить угрозу существованию и воспроизводству общества. Ни в какое сравнение с эпидемиями испанки или тифа, бушевавшими за сто лет до этого, ковид не шел. Ущерб, нанесенный мировой и большинству национальных экономик закрытием целых отраслей и массовым падением спроса из-за карантина, был очевидно больше непосредственного вреда, наносимого обществу вирусом. И даже если сделать поправку на абсолютную ценность человеческой жизни, ответ будет неочевидным — еще предстоит подсчитать, сколько людей в развитых странах покончили с собой из-за стресса одиночества, сколько человек умерло от голода в странах Азии, где целые регионы лишились средств к существованию из-за свертывания экспортных заказов.
Вполне логично, что диспропорция между масштабами медицинской проблемы и абсолютно беспрецедентными карантинными мерами, принятыми в большинстве стран мира, вызвали к жизни многочисленные теории заговора. В условиях, когда рациональная картина мира в головах миллионов людей была подорвана десятилетиями идеологической реакции (в том числе и систематическим искоренением марксизма), подобные версии событий распространялись во всех концах планеты с неудержимой силой, подобно пожару в прерии.