Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 35)

Осознание масштабов социального кризиса стало почти всеобщим, затрагивая как экспертов и политиков, так и обывателей. Главной особенностью всемирной пандемии 2020–2021 годов «является именно то, что весь мир одновременно оказался не только направленным не в том направлении, но и осознающим это», писал израильский философ Йогель Регев в сборнике, посвященном социальным и культурно-психологическим эффектам ковида[260]. Иными словами, меры, принятые властью в самых разных странах, повсюду вызвали сомнение в адекватности правящего класса и его способности в принципе реагировать на вызовы нового времени. И не только потому, что меры были неэффективны (часто они отражали неспособность элит предложить что-либо более эффективное в сложившихся обстоятельствах), но в первую очередь потому, что актуализировали и обосновали давно уже копившиеся в обществе сомнения и недовольство. Провозглашенный Маргарет Тэтчер в начале 1980-х принцип «Альтернативы не существует» вызвал всеобщее несогласие именно в тот момент, когда у правительств и господствующих элит и в самом деле не было краткосрочной альтернативы — другое дело, что причиной тому оказались их предшествующие решения, создавшие непреодолимую колею институциональных, системных и экономических ограничений. Разрушив общедоступную систему здравоохранения в процессе демонтажа социального государства, правящие классы большинства стран мира оказались перед лицом ситуации, когда просто не могли на организационном уровне противопоставить пандемии ничего кроме карантинов, локдаунов, запретов и ограничений, а на экономическом — кроме панической раздачи денег. Попытка Швеции найти какой-то особый путь нерепрессивной борьбы с ковидом захлебнулась в условиях вынужденной изоляции. Особняком стоит в данном случае лишь Россия, правительство которой умудрилось довести ситуацию до абсурда, объявив локдаун, но не выделив серьезных денежных компенсаций для населения, а затем заменив антипандемические меры политическими запретами и репрессиями.

Главной проблемой пандемии оказалась, таким образом, не сама болезнь, а состояние систем здравоохранения и самих обществ, неготовность государств оказывать поддержку собственным гражданам в не столь уж и чрезвычайных обстоятельствах. «Ковидный кризис в очередной раз показал значение социальных услуг», — отмечают цитировавшиеся выше швейцарские экономисты. Из-за событий 2020–2021 годов в порядок дня встает вопрос о возвращении этих услуг под контроль местных властей (Rekommumalisierung) и создании «локальных экономик всеобщего благосостояния» (lokaler gemeinwohlorientierter Oekonomien)[261]. Вопрос в том, как это сделать, кто и почему этому мешает? Демонтаж социального государства произошел не просто так, он отражал изменившийся баланс сил в развитых буржуазных обществах и соответствовал потребностям капитала.

То, что результаты неолиберальных контрреформ оказались плачевными для большей части общества и в любом случае не соответствовали идеологическим обещаниям, с помощью которых их обосновывали, не имеет в данном случае никакого значения. Более того, объективная общественная потребность в определенных решениях не означает, что они будут реализованы, если им противостоит сложившаяся структура господствующих интересов. Реализация назревших преобразований не только не происходит автоматически, «сама собой», в силу «естественного хода вещей», но, напротив, требует активной политической борьбы. Другой вопрос, что шансы на успех в этой борьбе зависят не только от решимости, героизма или компетентности участников событий, но и от объективных условий, в которых события разворачиваются.

Как всегда во время масштабного кризиса, резкое изменение ситуации обострило и выявило копившиеся в течение долгого времени противоречия, включая и противоречия внутри правящего класса и самого аппарата власти. Именно этот раскол в элитах создает потенциал для радикальных общественных и политических перемен, но этот потенциал на первых порах не может быть реализован из-за того, что не сложился «коллективный субъект» преобразований, новый исторический блок. В результате противостоящие и борющиеся между собой элитные группировки на какое-то время остались предоставлены сами себе и их конфликты разрешались без участия масс.

Высшие эшелоны власти, временно утратившие контроль над ситуацией в пользу полицейских структур, региональных властей и руководителей санитарно-медицинского аппарата, пытались по мере отступления вируса вернуть свои позиции, но наталкивались на упорное сопротивление. В США и Канаде это выразилось во взаимных претензиях федеральной власти и штатов, в Великобритании местные власти просто вводили собственные постановления, игнорируя правительство в Лондоне (причем так поступали не только шотландские сепаратисты, но и многие вполне лояльные регионы Англии), а в России президентская администрация, сперва передоверив некоторые полномочия регионам, тут же переложила на губернаторов ответственность за принимаемые решения.

Однако еще более значимым, чем конфликты внутри аппарата власти, стало стремительно и повсеместно растущее недоверие к официальной пропаганде, доминирующим массмедиа и вообще любым элитам — корпоративным, политическим, информационным или интеллектуальным. Наступил, пользуясь терминологией В. И. Ленина, глобальный кризис верхов.

Как известно, Ленин в работе «Крах II Интернационала» перечислил три признака революционной ситуации:

«1. Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или иной кризис „верхов“, кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы „низы не хотели“, а требуется еще, чтобы „верхи не могли“ жить по-старому.

2. Обострение выше обычного нужды и бедствий угнетенных классов.

3. Значительное повышение в силу указанных причин активности масс, в „мирную“ эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими „верхами“, к самостоятельному историческому выступлению»[262].

В этой постоянно цитируемой (и ставшей уже почти банальной) формуле очень важны именно последние слова: правящие круги сами создают новые условия, подталкивающие низы общества к самостоятельным общественно-политическим действиям. Конечно, в отличие от военных мобилизаций 1914 года, карантинные меры, спровоцированные пандемией ковида, не соединяли воедино огромные массы народа, а наоборот, разделяли их. Многочисленные запреты, локдаун, введение специальных пропусков, противопоставление друг другу привитых и непривитых граждан — все это создавало своего рода новую сегрегацию, причем границы групп, а также длительность запретов не только оставались неясными, но и произвольно изменялись по решению бюрократии. Но это разделение, в свою очередь, вызвало потребность в возвращении масс на улицы.

Массовые протесты прокатились по большинству европейских стран, а затем достигли кульминации в Канаде, где водители-дальнобойщики, недовольные политикой премьера Джастина Трюдо, организовали масштабный протест, к которому последовательно присоединялись фермеры, дорожные и строительные рабочие, индейцы, рыбаки, лесорубы и мелкий бизнес. Связь работников и работодателей была ослаблена карантином, а связь с государством, которая должна была бы усиливаться благодаря получению компенсационных выплат, обернулась взаимными претензиями народа и бюрократии: граждане жаловались на недостаточность помощи, а чиновники — на несоблюдение гражданами их (часто заведомо невыполнимых) предписаний.

Адресная помощь, оказываемая специфическим группам, не только не решала общих вопросов воспроизводства общества, но и создавала новые диспропорции. Вместо того чтобы вложить деньги в развертывание системы здравоохранения, власти повсюду проводили разовые мероприятия, не дававшие долгосрочного эффекта. Вместо того чтобы, опираясь на возможности общественного сектора, укреплять службы социальной помощи, создавать новые рабочие места для гибкой замены заболевающих или нуждающихся в домашней изоляции сотрудников, они предпочитали закрывать бизнесы, лишая людей средств к существованию. Препятствием для принятия рациональных решений были не отсутствие компетентности или информированности, а интересы правящего класса и приближенных к власти элит (олигархических в России, финансовых на Западе). Перераспределение средств проводилось в первую очередь в пользу сильнейших групп интересов и в ущерб более слабым (но более многочисленным). Итогом оказалось повсеместное отчуждение между государством и массами народа в тот самый момент, когда они теоретически в наибольшей степени должны были бы нуждаться друг в друге.

По ходу событий массы неминуемо втягивались в политику, но по-прежнему не готовы были ни сформулировать свои требования, ни организоваться в новую политическую силу, ни даже найти слова, позволяющие им адекватно выразить собственные потребности и надежды.

Для социальных низов происходящее создало острую потребность в «восстановлении справедливости». Этот запрос, принимавший разные формы, от оправдания обществом массовых бунтов и погромов в Соединенных Штатах, до «конвоя свободы» в Канаде, Новой Зеландии и Австралии и внезапного роста осознанной потребности в демократии в России, Белоруссии и Казахстане, оказался повсеместным проявлением общего принципа, сформулированного Лениным: «низы не хотят».