Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 3)
Уже в начале XX века многие критики Маркса заявляли, что его социализм лишь назывался научным, а на самом деле был таким же утопическим, как и у его предшественников. Однако суть всей этой критики сводилась к указанию на то, что практическим опытом не подтверждаются те или иные прогнозы или выводы автора «Капитала». Причем показательно, что поводы обвинить Маркса в утопизме постоянно менялись, неизменным оставалось лишь само обвинение.
Когда Эдуард Бернштейн в начале XX века провозгласил необходимость ревизионистского подхода к идеям Маркса, он неслучайно использовал бухгалтерский, по сути, тезис, пытаясь отделить полезные теоретические «активы» от ненужных «пассивов», которые только обременяют социал-демократическое движение. При таком подходе не только исчезало понимание взаимосвязи разных частей теории, но и терялось представление о реальности как постоянно меняющейся, эволюционирующей, как сложном процессе, не сводимом к механической
Авторы, рассуждающие об утопизме Маркса, ссылаются исключительно на не подтвердившиеся (на тот или иной момент) прогнозы и на реальные либо предполагаемые проблемы, связанные с их представлением о том, как может быть устроено будущее социалистическое общество. Однако научность марксистского социализма и его принципиальное отличие от утопии состоит вовсе не в том, что научная мысль всегда и неизменно дает безошибочно точные результаты. Обвинять Маркса в утопизме на основании отдельных неточностей, так же абсурдно, как называть утопией прогноз погоды на том основании, что он далеко не во всем оказался точен, или отказывать в научности математике и физике на том основании, что кто-то из исследователей ошибся в расчетах или ввел в них неточные, непроверенные данные.
Вопрос о соотношении социалистической стратегии и утопии не может сводиться к тому, насколько верны были те или иные конкретные положения теорий Маркса. Он лежит в совершенно иной плоскости. Прежде чем оценивать точность прогноза, надо понять, каким образом и на каком основании он был сделан. И точно так же, как, исходя из верных посылок, можно порой прийти к неправильным выводам, так и верные выводы могут по стечению обстоятельств быть сделаны из неверных посылок. Принципиально важным тут является не специфический вывод, а сам метод мышления.
«Утопичным, — писал Мангейм, — является то сознание, которое не находится в соответствии с окружающим его „бытием“. Это несоответствие проявляется всегда в том, что подобное сознание в переживании, мышлении и деятельности ориентируется на факторы, которые реально не содержатся в этом „бытии“»[14]. Но откуда происходит это несоответствие? Оттого, что мы воображаем то, чего нет и не может быть, или оттого, что мы, оценивая ныне существующее, приходим к выводу о том, как оно может и должно быть пересоздано?
Эту ситуацию превосходно сформулировал немецкий философ Эрнст Блох в своем известном труде «Принцип надежды»: «
Утопию, строго говоря, критиковать бессмысленно, поскольку она предполагает прежде всего веру в то, что абстрактно истинными являются ее исходные принципы. Они являются не выводом (верным или ошибочным), сделанным на основе исследования проблемы, не рецептом ее практического решения, а готовым ответом на само существование проблемы, призыв вообразить общество, где этой проблемы просто не существует.
В рамках утопического мышления социализм понимался, говоря словами Энгельса, как «выражение абсолютной истины, разума и справедливости»[16]. Причем справедливости вневременной и внеисторической. Или, говоря словами Эмиля Дюркгейма, речь идет о попытках «выдвинуть абстрактный принцип идеального законодательства»[17]. А потому для развития стратегии системного преобразования общества нужно основание более прочное, чем наши порой весьма зыбкие представления о справедливости.
Еще в диалогах Платона неоднократно высказывалась мысль, что справедливость — «это то, что пригодно сильнейшему»[18]. В диалоге «Государство» Фрасимах утверждает, что, с одной стороны, выполнять законы справедливо, но, с другой стороны, «устанавливает же законы всякая власть в свою пользу: демократия — демократические законы, тирания — тиранические, так же и в остальных случаях. Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных, а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости. Так вот я и говорю, почтеннейший Сократ: во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти»[19]. И хотя Сократ не соглашается с этой точкой зрения, видно, что подобная позиция являлась весьма распространенной, тем более что ее же отстаивает софист Калликл в диалоге «Горгий». Разумеется, здесь речь идет именно о справедливости законов, принимаемых в государстве, иными словами — о политических порядках. Но вопрос ставится так именно потому, что обоснованность и естественность существующих социальных порядков вообще не ставится под сомнение. А между тем с точки зрения нашей эпохи социально-экономический строй классической Греции вряд ли можно было считать образцом справедливости.
В книге братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» герой, попадая в воображаемое прошлое, явно пародирующее диалоги Платона, сталкивается с персонажами античной утопии. Один из них «длинно и монотонно излагал основы политического устройства прекрасной страны, гражданином коей являлся. Устройство было необычайно демократичным, ни о каком принуждении граждан не могло быть и речи (он несколько раз с особым ударением это подчеркнул), все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов»[20].
Ироническое рассуждение Стругацких в данном случае является абсолютно обоснованным с историко-социологической точки зрения. И дело не только в том, что люди еще «не доросли» до современного понимания равенства, но и в том, что античное общество в силу технологической необходимости просто не могло создать эффективную экономику без рабства, а потому и горизонт представлений о справедливости и свободе был соответствующий.
Выдающийся социолог Зигмунт Бауман обращает внимание на еще один очень важный аспект массовых представлений о справедливости. Они всегда консервативны, основываясь если не на представлениях о некоем золотом веке прошлого, то по крайней мере о некоторой устоявшейся норме. «Обычно для большинства людей „несправедливость“ означает неблагоприятное отступление от „естественного“ (читай: привычного) состояния дел. Это „естественное“ состояние нельзя назвать ни справедливым, ни несправедливым; оно попросту является „обычным“, таким, „как все было всегда“, и обязано быть впредь — и точка. В конечном счете сопротивление отходу от „естественного“ состояния означает защиту привычного порядка вещей»[21]. Разумеется, это отнюдь не значит, будто идея справедливости не мобилизует людей на борьбу за свои права. Но происходит это главным образом тогда, когда социальное равновесие системы нарушается самим правящим классом, будь то попытки усилить эксплуатацию выше привычной (т. е. «справедливой» с точки зрения привычного порядка вещей нормы) или наоборот, когда хозяева показывают предпочтения по отношению к одной группе трудящихся в ущерб другим. В последнем случае гнев может быть направлен как на начальство, не дающее всем равного и «справедливого» вознаграждения, так и на самих же работников, ставших получателями «несправедливых» привилегий и льгот.
Принцип научного социализма, провозглашенный Марксом и Энгельсом в противовес утопическому, состоял в том, чтобы отказаться от попыток строить программу общественных преобразований на основе субъективных представлений о благе и взяться за выработку метода, в основе которого лежит не моральная оценка существующей реальности и даже не ее критика с точки зрения классовых интересов трудящихся, а именно анализ динамики и противоречий буржуазного развития.