Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 4)

Конечно, речь не идет об отказе от социального воображения и конструирования будущего, но на какой основе это конструирование должно происходить и насколько оно должно опираться на наши текущие представления о том «как надо все встроить правильно»? С точки зрения Энгельса, основания для социалистического проекта надо искать не в представлениях о справедливости, не в этике, а в истории и экономике. Социализм есть «необходимый результат борьбы двух исторически образовавшихся классов — пролетариата и буржуазии. Его задача заключается уже не в том, чтобы сконструировать возможно более совершенную систему общества, а в том, чтобы исследовать историко-экономический процесс, необходимым следствием которого явились названные классы с их взаимной борьбой, и чтобы в экономическом положении, созданном этим процессом, найти средства для разрешения конфликта»[23].

Принципиальный разрыв Маркса и Энгельса с утопическим мышлением состоял не в том, что сделанные ими выводы, прогнозы и предложения были всегда, во всем и до мельчайших деталей верны (что как раз невозможно в живом, развивающемся научном исследовании), а в том, что они строили свою концепцию, опираясь на изучение противоречий и динамки реально существующего капитализма. Они базировали свои выводы не на собственных представлениях о справедливом или желаемом, а на анализе объективно необходимого и возможного. Именно поэтому, ошибаясь в деталях или сроках изучаемых ими процессов, они почти всегда верно указывали их направление.

Эрнст Блох, ссылаясь на Маркса, писал, что «с помощью воинствующего оптимизма нельзя осуществить абстрактные идеалы, но зато можно освободить задавленные элементы нового, более человечного общества, то есть конкретный идеал»[24]. Разумеется, в политической практике не всегда существует четкая грань между рациональным знанием и необходимой индивидуальной или коллективной интуицией. Но происходит это лишь в той мере и в том случае, когда мечта совпадает с реальной возможностью, выражая на уровне бессознательного желания объективно назревшую общественную потребность.

Четко обозначившееся на рубеже XX и XXI веков стремление левых вернуться к утопии — прямой результат капитуляции в сфере практической политики. Бунт может вдохновляться утопическими идеями. Напротив, политика начинается только там, где заканчивается утопия. Политика просто обязана быть конкретной и практической, ибо никакой иной политики просто не бывает. Однако это вовсе не значит, будто политики (тем более — левые) должны ограничиваться близким горизонтом мелких и непосредственных задач. Борьба за преобразование общества сама открывает новые перспективы. Только не через попытки осуществления утопических желаний или идеалистических мечтаний, а через конкретную работу по решению конкретных задач, пусть и очень масштабных. Как очень точно сформулировал Дьердь Лукач, «рабочему классу не нужно осуществлять никаких идеалов, он должен лишь высвободить элементы нового общества»[25].

В Москве середины XIX века, когда в моду вошли идеи Гегеля, ходил философский анекдот. Англичанину, немцу и русскому поручают за год написать книгу о верблюде. Склонный к эмпиризму англичанин поехал в Египет и стал жить с верблюдами, есть вместе с ними колючки и пастись в пустыне, а вернувшись в Лондон, опубликовал свои записи. Напротив, немец заперся в кабинете и начал извлекать «идею верблюда» из глубин собственного духа. Русский же поступил еще проще: он дождался публикации книги немца и перевел ее — с большим количеством ошибок[26].

Этот анекдот невольно вспоминается всякий раз, когда проблемы социализма, марксизма и их теоретические основания пытаются рассматривать в сфере чистых идей. Причем не столь важно, идет ли речь об опровержении социалистической идеологии или, наоборот, о ее защите. Даже в XIX веке, когда это была все еще, выражаясь словами Йозефа Шумпетера, «бумажная дискуссия», Маркс и его ученики стремились максимально перенести обсуждение в сферу практического анализа, обращаясь к вопросам социологии, политической экономии и к критическому анализу текущей действительности. Несложно заметить, что на протяжении XX века, когда множество попыток создания социалистического общества завершились неудачей, а под революционными лозунгами было совершено множество преступлений, которые пытались оправдать великими целями, у сторонников капитализма появилось изрядное количество аргументов, звучащих более чем убедительно. И если бы социализм был просто бредовой идеей, порожденной фантазией запутавшихся в теоретических дебрях философов, и к тому же еще и чем-то очевидно противоречащим человеческой природе, то после многочисленных поражений, понесенных левыми за прошедшие 50 лет, он неминуемо должен был бы превратиться в веру ничтожной и мало кому интересной секты или вовсе исчезнуть из интеллектуальной и политической повестки. Но это очевидно не так. Что бы ни говорили защитники существующего строя, непреодолимая привлекательность социализма и его вновь и вновь повторяющийся успех в деле мобилизации серьезных массовых движений имеют объективное основание. И основанием этим является сам капитализм, его собственные глубинные противоречия.

Это отлично понимал не только Карл Маркс, на те же тенденции указывал и Макс Вебер, когда писал, что развитый капитализм заключает в себе «хроническую тенденцию к социальной революции»[27]. И речь здесь идет не просто о бедности рабочих, низкой заработной плате или высокой безработице — все эти проблемы так или иначе могут (по крайней мере, в теории) решаться с помощью частичных реформ, — но именно о противоречиях массовых интересов и потребностей, формируемых развитием буржуазной экономики и общества.

Однако, порождая постепенное осознание возникающих проблем и создавая в обществе объективную потребность в их решении, капиталистическая практика отнюдь не дает готовых ответов на вопросы социалистической теории. Если бы это было так, общество в принципе не нуждалось бы в исследователях и мыслителях.

Аксель Хоннет, немецкий философ, представляющий третье поколение Франкфуртской школы, обращает внимание на очевидный парадокс: материальное торжество капитализма не только не сделало его идеи популярными, но, напротив, обострило общественное недовольство существующей системой. Однако недовольство капитализмом не порождает автоматически веры в социалистическое будущее. Хуже того, кризис буржуазной идеологии разворачивается на фоне не менее глубокого и всеобъемлющего кризиса идеологии левых. Для того чтобы изменить положение, Хоннет предлагает переформулировать и заново придумать на новом основании идею социализма.

Такая постановка вопроса более чем обоснованна. Упадок социалистических движений, сыгравших и отыгравших свою историческую роль в XX веке, вызывает естественное желание вдохнуть в них новую жизнь, заново осмыслив их идеологию и теоретическое наследие. Но если подобная попытка предпринимается как бы изнутри идеологического и политического тупика, в котором находятся представители потерпевших поражение сил, то и результаты получаются соответствующие.

В книге «Идея социализма» Аксель Хоннет начинает с размышлений о необходимости преодолеть узкое понимание общественных преобразований просто как перераспределения благ. Эта потребность кажется немецкому профессору крайне узкой и обывательской, порожденной чудовищными диспропорциями буржуазной экономики XIX века. Правда, если взглянуть на современный капитализм с точки зрения рабочих в Бангладеш или даже в управляемом коммунистической партией Китае, подобные требования отнюдь не кажутся утратившими актуальность, но невозможно не согласиться с тем, что «социализм распределения» никак не решает проблем современной эпохи. И дело не только в его обывательской узости, которая так претит философу, а в том, что подобный проект, даже в своем радикальном виде, все еще остается попыткой улучшить положение дел в рамках и на основе все тех же капиталистических принципов производства.

Обывательской идеологии перераспределения Хоннет совершенно справедливо противопоставляет наследие Великой французской революции, вдохновившее Сен-Симона, Фурье и других радикальных мыслителей следующей эпохи — тех самых социалистов-утопистов. Правда, в этой констатации нет ничего нового. Еще Энгельс отмечал, что социализм «по своей теоретической форме… выступает сначала только как дальнейшее и как бы более последовательное развитие принципов, выдвинутых великими французскими просветителями XVIII века»[28].

Утописты начала XIX века призывали расширить сферу социальных прав, выходя за пределы буржуазного порядка. И звучало это требование не только в Западной Европе. Можно вспомнить многочисленных русских демократических мыслителей того же времени, которые все почти сплошь были социалистами, начиная от Александра Герцена и Виссариона Белинского и заканчивая Н. Г. Чернышевским. Так Герцен, объясняя, как пришел к социализму, наглядно показывал связь между демократическими стремлениями и необходимостью социального переворота:

«Политическая революция, пересоздающая формы государственные, не касаясь до форм жизни, достигла своих границ, она не может разрешить противуречия юридического быта и быта экономического, принадлежащих совершенно разным возрастам и воззрениям, — а оставаясь при их противуречии, нечего и думать о разрешении антиномий, и прежде существовавших, но теперь пришедших к сознанию — вроде безусловного права собственности и неотрицаемого права на жизнь, правомерной праздности и безвыходного труда… Западная жизнь, чрезвычайно способная ко всем развитиям и улучшениям, не касающимся первого плана ее общественного устройства, оказывается упорно консервативной, как дело доходит до линии фундамента»[29].