Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 2)
Впрочем, не все так плохо. История учит нас, что условия и предпосылки общественных преобразований созревают неравномерно. И если в самых разных странах формируется спрос на новую социалистическую теорию, значит, есть и шанс на то, что организации, способные предложить осмысленные решения, смогут добиться очень многого. Важно лишь сделать первые шаги, порвав с печальным идеологическим наследием трех десятилетий отступления и поражений.
И снова поставить вопрос о социалистической перспективе — как вопрос практической политики.
ЧАСТЬ 1
СОЦИАЛИЗМ КАК ПРОБЛЕМА
ГЛАВА 1. В ЛАБИРИНТЕ ИДЕОЛОГИИ
На протяжении трех десятилетий, последовавших за распадом Советского Союза и крахом мирового коммунистического движения, многочисленные публицисты неоднократно заявляли об исчезновении, непопулярности или неактуальности социалистических идей. Реальность, однако, как всегда, оказалась иной, чем предполагали идеологи. За годы, прошедшие со времени публикации знаменитого эссе американского философа Френсиса Фукуямы о конце истории, где доказывалось, что в мире не осталось иных массово-популярных политических идей, кроме либерализма[7], обнаружилось, что удалить социализм полностью из сферы публичного обсуждения невозможно. И причина тому даже не в силе и убедительности аргументов, приводимых левыми авторами (к сожалению, очень часто они оказывались не более серьезными, чем аргументы их противников), а в природе самого капитализма, порождающего многочисленные социальные противоречия и, как следствие, потребность в идеях и стратегиях, отличающихся от того, что предлагают правящие классы.
Выдающийся немецкий социолог Вернер Зомбарт писал в начале XX века: «социализм является необходимой обратной стороной капитализма»[8]. Именно развитие капиталистического общества породило современное социалистическое движение, которое видоизменяется и находит новые формы параллельно с тем, как перестраивается сам буржуазный порядок.
А потому многочисленные и регулярно повторяющиеся попытки похоронить социалистические идеи и ориентированные на них практические движения раз за разом оказываются неудачными. Слух о смерти социализма в очередной раз оказался сильно преувеличенным. Но констатировав, что социализм жив, мы отнюдь не можем утверждать, что он здоров. Скорее, наоборот.
Политическое отступление левых сил в мировом масштабе началось уже в конце 1970-х годов, хотя в тот момент мало кто отдавал себе отчет в том, насколько серьезным и долгим оно будет. Стремительный подъем неолиберализма, оттеснившего считавшийся совершенно естественным либеральный центризм, казался, скорее, каким-то идеологическим эксцессом, а лозунги Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер воспринимались на первых порах как гротескное преувеличение, которое имеет мало общего с практической политикой. Между тем резкий идеологический разворот вправо охватил не только традиционные элиты, но и значительную часть среднего класса. В это же самое время советский блок, совершенно утративший не только прежний динамизм, но и образ привлекательной альтернативы, явно клонился к упадку. А надежды левых на то, что крах консервативно-бюрократической системы в Советском Союзе поможет высвободить созидательные силы общества и очистить социалистическую идеологию от груза моральной ответственности за преступления, совершенные под ее знаменем в течение XX века, оказались иллюзиями. Даже если подобные ожидания и были оправданы с исторической точки зрения (если взглянуть на происходящее в масштабах нескольких десятилетий), они никак не были основаны на анализе социальной, политической, психологической и культурной ситуации в странах Восточной Европы. Последующие десятилетия лишь усугубили упадок левого движения. Социал-демократические партии, потерпев неудачу в попытках остановить натиск неолиберализма, сами стали его адептами[9]. Коммунистические партии либо в срочном порядке меняли вывеску, либо, сохраняя ее, превращались в социал-консерваторов, ностальгирующих о «старых добрых временах» и говорящих на устаревшем языке, на котором просто невозможно выразить проблемы текущей политики.
Но хуже всего то, что отступление было не только политическим. Оно было также и интеллектуальным. Как тут не вспомнить известные слова Льва Троцкого: «Реакционные эпохи, как наша, не только разлагают и ослабляют рабочий класс, изолируя его авангард, но и снижают общий идеологический уровень движения, отбрасывая политическую мысль назад, к давно уже пройденным этапам. Задача авангарда в этих условиях состоит прежде всего в том, чтобы не дать увлечь себя общим попятным потоком, — надо плыть против течения»[10].
И речь идет уже не только о левых, но и об обществе в целом. Повсюду, независимо от специфики той или иной страны, можно было наблюдать, как резко понизилась планка политических дискуссий. Идеи, казавшиеся давно забытыми, опровергнутыми и доказавшими свою полную несостоятельность, вдруг снова возвращались в оборот, завоевывали приверженцев и обсуждались как новейшее слово общественной мысли. И если неолиберальная доктрина возвращала экономическую науку методологически к концептуальному уровню начала XIX века, то и у левых дело обстояло ненамного лучше.
Если в 1840-е годы Карл Маркс и Фридрих Энгельс ставили вопрос о необходимости покончить с утопическими мечтаниями и сделать социализм научным, а затем противники марксизма обвиняли его в том, что созданная в его рамках теория общественных преобразований также является утопией, то в начале XXI века левые уже не только не пытаются спорить с подобными утверждениями, но, напротив, объявляют о своей приверженности утопиям.
Наглядным примером того, как левые сами же представляют свою программу в виде утопии, является книга голландского экономиста Рутгера Брегмана «Утопия для реалистов». Программа автора является не столько реалистической, сколько в высшей степени умеренной. Утопична она лишь в том смысле, что изложенные в ней беззубо оппортунистические рекомендации не могут стать ключом к социальным изменениям, а потому вряд ли будут воплощены в жизнь, ибо никого не смогут вдохновить. По мнению автора, спасение мира будет достигнуто через раздачу бедным «бесплатных денег», введение безусловного базового дохода и сокращение рабочего времени, причем никаких системных преобразований даже в рамках капитализма для этого не потребуется. Автор книги, пышущей инфантильным благодушием сытого буржуазного отрока, начинает свое повествование, напоминая, что, «хотя именно капитализм открыл врата Страны изобилия, одного капитализма для ее сохранения недостаточно. Прогресс и экономическое процветание стали синонимами, но в XXI в. нам придется найти другие способы повышать качество жизни. И пускай молодежь Запада в большинстве своем выросла во времена аполитичной технократии, нам все равно придется вернуться к политике для того, чтобы отыскать новую утопию»[11].
После потрясений 2020–2022 годов обсуждать такие программы в качестве рецепта будущего прогресса человечества нет особого смысла, но в данном случае показательно, что автор предъявляет этот набор благих пожеланий именно как новую утопию, искренне полагая, будто подобные рекомендации способны вдохновить людей. Стремление соединить возвращение к утопии с буржуазным практицизмом и технократическим оптимизмом, демонстрируемое Брегманом, является наглядным показателем морального и методологического тупика, в котором оказалось левое движение в начале XXI века. Не имея позитивной программы и не желая признавать политическую бессодержательность своей текущей мелочной и лишенной исторической перспективы деятельности, многие критики капитализма утешают себя утопическими фантазиями. Но утопии были нужны социалистам в первой половине XIX века именно оттого, что конкретные задачи реформ и стратегии революционной борьбы еще не были сформулированы, тогда как сегодня они уже утрачены. И чем более социалисты стремятся вновь стать утопистами, тем менее они остаются социалистами.
Из сферы возможного и необходимого социализм вновь перемещается в сферу идеального и желаемого, превращаясь в идеологический миф или моральный принцип, никоим образом не ведущий нас к выработке практической программы и стратегии. Разумеется, далеко не все идеи, которые при данном политическом порядке считаются утопическими, лишены практического смысла. Как писал в начале XX века Карл Мангейм, «совершенно очевидно, что социальные слои, представляющие существующий социальный и духовный порядок, будут считать действительными те структурные связи, носителями которых они являются, тогда как оппозиционные слои данного общества будут ориентироваться на те ростки и тенденции нового социального порядка, который является целью их стремлений и становление которого совершается благодаря им. Утопией представители данной стадии бытия называют все те представления, осуществление которых, с их точки зрения, принципиально невозможно»[12]. Естественно, что противники общественных преобразований всегда будут называть утопическими идеи, «которые не могут быть реализованы в рамках данного социального порядка»[13]. Однако в данном случае важно, что об утопии говорят не