Борис Гречин – Голоса (страница 98)
«Ой, я и не ждал, что вы приедете!» — обрадовался он мне.
«Да вот… — я даже слегка смутился. — Не решил — может быть, ещё и уеду, — но давайте пока вам помогу… Привёз служебник да две иконы, свои личные. Надо бы нам, коль скоро нет иконостаса, хоть полочку для них смастерить, правда? Пойду поищу, что нужно…»
Вернувшись из сарая с необходимым, я занялся полочкой.
«И свечи тоже привёз, около дюжины! — припомнил я, прикручивая металлический уголок к стене. — Только выставить не на что…»
«Спасибо… Видите, не зря я всё затеял! — отозвался Алёша. — Церковь из двух человек — уже церковь».
«И даже из одного».
«И даже из одного, — согласился он. — Хотя уже и не из одного! Исповедь ведь тоже таинство, то есть покаяние? Вчера исповедовал…»
«Кого?» — не удержался я от вопроса.
«Её величество, — бесхитростно сообщил батюшка. — Или, правильней сказать, высочество».
«Почему высочество?» — удивился я, смекнув, конечно, что говорит он об «Александре Фёдоровне», то бишь о Насте.
«Ну, потому что вы двое ведь ещё не венчаны, — пояснил отец Нектарий с лёгкой улыбкой. Я не мог не рассмеяться — но, погрустнев, ответил ему:
«Боюсь, уже и не будем. Вчера получил от «её высочества» письмо, которое ставит окончательную точку».
«А вы не бойтесь! — ободрил он меня. — И про письмо знаю… Помните мою мысль о том, что ни одной женщине никогда не следует в таких делах верить полностью, которую вам ещё угодно было назвать «мизогиничной» и «ужасом феминисток»? Собственно, эта исповедь тоже… я не имею права нарушать тайну, конечно! — спохватился он. — Но, думаю, тут не будет никакого раскрытия тайны исповеди, если скажу, что её высочество мне позвонили очень, очень взволнованные одним своим «жестоким решением». Так волновались, что насилу мог успокоить. Да я и не успокаивал, конечно: священник — не подружка. Просто дал ей выплакаться и пояснил: что нам сейчас кажется невозможным, при вере, молитве и милости Божией обязательно будет возможным, пусть ни секунды не сомневается в этом. И прочитал разрешительную. Думаете, по телефону неканонично?»
«Первая исповедь по телефону произошла девяносто семь лет назад, — заметил я. — Тверской губернатор Николай фон Бюнтинг каялся епископу Арсению. А наутро был убит большевиками… Многие священники, правда, и до сих пор говорят, что по телефону допустимо лишь в случае смертельной опасности. Даже не просто многие, а устоявшееся мнение».
«Человеку смертельная опасность грозит всегда! — возразил Алёша. — Мы можем выйти из дому и не вернуться вечером. Открытый люк, оголённый провод, автомобиль, глыба снега с крыши, тромб, инсульт… Поэтому, когда острая потребность есть… Осуждаете?»
«Ни капли! — честно ответил я. — Ни капли, но в который раз думаю: как вам тяжело придётся в церкви Московского патриархата с такой самостоятельностью и свободомыслием!»
Юный батюшка грустно покивал головой.
«Да и не ехать же мне было на встречу с ней поздно вечером! — привёл он ещё один довод в пользу исповедания по телефону. — Иван и без того её вчера совсем замучил своими «рабочими вопросами»…»
«Да, Иван…» — я помрачнел.
«Выглядит отлично! — похвалил юноша мою импровизированную полочку. — А иконы какие красивые… Ну, пусть стоят, не будем трогать! — решил он. — Может быть, оставим обогреватель работать и пройдёмся немного по улице?»
Мы так и сделали: спустились, заперли дом и, выйдя с участка, медленно побрели по дорожке садоводческого товарищества, чем-то самым малым — пожалуй, чрезмерной серьёзностью, со стороны выглядящей немного комично — напоминая о. Павла Флоренского и о. Сергия Булгакова с известной картины Михаила Нестерова.
«Да, Иван! — воскликнул мой спутник, подхватывая брошенную было нить разговора. — Не столько его беседа с Анастасией Николаевной меня беспокоит, даже и вовсе не беспокоит, сколько…»
«… Его сегодняшний нервный срыв?» — попробовал я угадать.
«Он — и, скорее, весь его духовный облик… «Духовный облик» — очень высокопарное сочетание?»
«Не думаю, — откликнулся я, — и, потом, надо ведь говорить каким-то словами: может быть, любыми, первыми, что подвёртываются под руку… А каков его духовный облик? Он позитивист? Агностик? Ницшеанец какой-нибудь?»
«Все три определения близки, но все три летят мимо, — ответил Алёша. — Не потому, что не годятся, а потому, что неважны. Иван, — задумчиво выговорил собеседник, — это человек, который очень любит людей…»
«Да-а?!» — изумился я.
«… Но только абстрактной, головной любовью, — закончил он мысль. — Любит как существ, не похожих на себя, как мальчики любят девочек за непохожесть. Иван, думаю, не человек вовсе, а какой-нибудь дух скалы или бывший демон…»
«Серьёзно? Вновь воплотившийся? Вы так ощущаете мистически?» (Уже спросив это всё, я хотел напомнить молодому клирику, что идея перевоплощений с узкоортодоксальным учением Церкви никак не сочетается — но жаль было тратить на это время. Да и что учение Церкви? Мы, страшно сказать и помыслить, в прошлое воскресенье основали новую. Ах, как удобно…)
«Нет, не мистически, просто думаю, — пояснил Алексей. — Куда мне до мистицизма! Иван мучительно хочет быть человеком, но у него не очень это получается, потому что в сердце он к чувствам других людей глубочайшим образом равнодушен, неповинно равнодушен. Нечто вроде эмоционального дальтонизма. Его срыв сегодня — это как бы крик: «Любите меня, я же один из вас! За что вы все меня ненавидите?!»»
«Но его никто не ненавидит… кажется?»
«Конечно, — подтвердил собеседник. — Это просто такой лёгкий озноб, который мы, люди, чувствуем в присутствии существа другой природы. Может быть, уже повернём назад?»
«Само собой… И что же можно сделать ради Ивана?»
«Сие не мне известно, государь, — отозвался Алёша как будто с ноткой юмора. — Я — всего только поп крохотной, раскольничьей и врéменной Церкви. А должна, однако, Церковь, Московского патриархата в том числе, заниматься всеми: и теплокровными, и хладнокровными, и тем, что на Земле, и тем, что в соседних мирах! Быть истинно вселенской».
«Но не занимается и не является, хотите вы сказать?»
«Ещё бы! Наша — по очевидной причине краткости жизни: мы — как бабочка-однодневка. А материнская — из-за глубокой успокоенности в прошлом. Мир изменился и человек изменился, незнаемыми ранее страшными искушениями опалён современный человек, как — или примерно как — сказал Бердяев! А на форуме православных клириков «Дiаконникъ» по сей день толкуют о том, прилично ли не надевать брюки под подрясник, и, если неприлично, прилично ли, чтобы они были не чёрного цвета! Тоска!..»
«Кстати, а я ведь вам привёз и подрясник, и рясу! — обрадовался я тому, что чем-то ещё оказался полезен. — Свои собственные, монашеские. Если будут длинны, прихватим внизу булавками, никто и не заметит».
«О, государь! — весь просветлился Алёша. — Бесконечно благодарен… И чему радуюсь аз грешный? Сам только что витийствовал про обрядоверие и готов был служить в одной епитрахили поверх свитера! А сказали про подрясник — и сразу облегчение. Глупо, глупо устроен человек…»
— Когда мы вернулись, я помог Алёше облачиться, и мы самую малость поспорили о степени моего участия, — рассказывал Андрей Михайлович. — Молодой батюшка предлагал мне будущую короткую службу отслужить самому: я ведь рукоположен в иереи и не извергнут из сана! Я возражал о том, что в служении я запрещён. Он указывал, что всяческие прещения, наложенные на меня иерархами Русской православной церкви Московского патриархата, к Церкви недостойных относиться ни в коем случае не могут: здесь я сам являюсь архиереем и первопастырем. Я отклонял сомнительную честь архиерейства, говоря, что, как бы там ни было, приняв на себя царское служение, я автоматически перестал быть клириком: простой здравый смысл этого требует, и лишь древние языческие империи видали священников-царей, а христианскому «микрогосударству» это неприлично. И даже дьяконом быть не могу, нет уж, увольте! (Это к Алёшиной мысли оставить для меня рясу, которая таким образом служила бы мне дьяконским «стихарём», а самому облачиться в подрясник, видимо, с епитрахилью.) Где же это видана такая бессмыслица и нелепица — рясу надевать на гражданское платье! В лучшем случае я соглашался быть чтецом, верней, исполняющим обязанности чтеца и «хора» по совместительству. Такой «исполняющий обязанности» даже клириком в строгом смысле не является и, конечно, может остаться в мирском всё время службы.
Пока мы судили и рядили об этих вещах, снаружи послышался шум автомобиля и звук открываемой калитки. Поспешив спуститься и выйти на крыльцо, я обнаружил, что к нам пожаловали Алёшины «прихожане» в составе целых четырёх человек — невероятно! Они приехали сюда на такси: Лиза, Борис, Тэд, а последним был — кто бы вы думали?
— Марта? — предположил автор.
— А вот и не угадали! — рассмеялся Могилёв с довольным видом. — Четвёртым был — «Гучков»! Марк Кошт, то есть. У меня и самого глаза на лоб полезли, когда я его увидел.
«Марк Аркадьевич, какими судьбами! — воскликнул я. — Вы ведь атеист?»
«Я, эт-самое, агностик, — пояснил мне Кошт. — Агностиков из вашей Церкви не гонят взашей поганой метлой, нет? А ещё я русский человек всё-таки…»
Алёша тоже вышел на крыльцо и радушно приветствовал собравшихся. Лиза же едва не в ладоши захлопала, увидев его в подряснике, и потребовала от всех немедленно признать, что облачение ему идёт, правда?