Борис Гречин – Голоса (страница 100)
Разумеется, я «был так добр» и попрощался со своими студентами: с Лизой и Алёшей, которому ещё раньше оставил ключ, — до следующей недели, с Марком и Борисом — до завтрашнего полудня.
Через дачный посёлок мы шли молча. Уже в роще моя аспирантка заговорила — легко, спокойно, отстранённо:
«Я, наверное, должна извиниться перед вами, Андрей Михайлович, за вчерашнее немного резкое письмо. Но я, вы, наверное, понимаете, и не могла написать ничего другого».
«Я прекрасно понимаю, Анастасия Николаевна! — отозвался я так же отстранённо. — Оно вовсе не резкое, напротив, почти милое. И, действительно, что ещё вы могли написать! Ну, и давайте оставим эту тему».
«А… простите, что спрашиваю, — она глянула на меня искоса. — А вы не пробовали… ничего придумать?»
Я медленно помотал головой. Пояснил:
«Увы, здесь ничего не придумать. Я не могу отменить пятнадцати или двадцати прожитых лет, которые отменить необходимо, чтобы мне стать жаворонком. Хоть я вчера и пробовал его послушать, чтобы проникнуть в загадку того, как можно им стать».
«Кого послушать?» — не поняла она.
«Есть одна симфоническая пьеса, написанная в тысяча девятьсот четырнадцатом, — пояснил я. — Впрочем, вы о моей попытке, наверное, скажете: зачем слушать людей, которые всё равно давно умерли! Ну, вот и я тоже не смог, выключил: как-то защемило сердце…»
«И… в каком часу вы его слушали?»
«Около восьми. А что так?» — удивился я вопросу.
«Нет, ничего, я просто тоже почувствовала… Потому и позвонила Алёше, о чём он наверняка вам уже успел рассказать небылиц с три короба…»
«Он упомянул сам факт исповеди, — подтвердил я. — Но без подробностей».
«Без подробностей?»
«Само собой: любые подробности — тайна исповеди».
«Ах, как… жаль! — вырвалось у неё. — Ну и… ладно», — девушка еле приметно вздохнула. И продолжила без всякой связи с предыдущим:
«Знаете, думаю, Марта вам будет прекрасной женой! И удачно, что она едет. То есть извините, конечно, что я так бесцеремонно вас к ней сватаю, — добавила Настя со смешком. — Но она совсем не такая, как я, она девушка серьёзная, порядочная, без ветра в голове, настоящая сестра милосердия…»
«То есть я уже так неважно выгляжу, что мне нужна именно сестра милосердия», — улыбнулся я краем губ.
«Я этого не сказала, и не надо на меня обижаться на пустом месте! Хотя обижайтесь, что там…»
«Я не обижаюсь! — чистосердечно ответил я. — Более того, даже согласен с такой моей аттестацией».
«Вот и очень плохо, что согласны! — строго выговорила моя аспирантка. — Именно потому, что вы согласны, я и… Ай, какая разница! И ещё, кажется, девочка по вам сохнет: нехорошо её огорчать, грех!»
«Я, с вашего позволения, всё же подумаю, Анастасия Николаевна, — отозвался я. — Всё-таки даже на самых порядочных девушках не женятся просто из вежливости».
«Ах, извините, я не хотела советовать! — вспыхнула Настя. — И вообще это не моя забота».
«Ну-ну, всё в порядке, — примиряюще добавил я. — А вообще, это забавно: вы уже второй человек сегодня, который так или иначе промышляет о моей личной жизни и пробует её устроить».
«Первый — отец Нектарий, конечно?»
«Нет, вовсе нет! Одна моя коллега женского пола».
«Расскажите, интересно!» — попросила собеседница.
«Такое немного неловко рассказывать…»
«Нет уж, пожалуйста! Я настаиваю!»
«Хм! — засомневался я, но про себя подумал: а что бы и не рассказать? — При условии категорической непередачи дальше, Анастасия Николаевна!»
«Анастасия Николаевна» дала мне торжественное обещание молчать как рыба, и я, поколебавшись, передал суть своей беседы с Печерской. Без деталей, только смысл её предложения — ну и, само собой, сохранив анонимность того, кто его сделал.
Я думал, Настю мой рассказ несколько позабавит — мы, мужчины, вообще иначе относимся к этим вещам, — но она нахмурилась, прикусила нижнюю губу. Призналась:
«Но это — очень цинично! Очень… А вы ещё боитесь назвать имя этой… не подберу слова, беспокоясь о её «чести», и просите меня молчать: конечно, по-рыцарски, но так глупо!»
«Быть рыцарем никогда не глупо… Да нет же: почему цинично? — возразил я. — По сравнению с теми ужасами и жестокостями, которые бывают в жизни, это — почти честная сделка. Или даже без всяких «почти»».
«Вон как — честная сделка! — она метнула в меня сердитый взгляд. И тут же исправилась: — Хотя какое у меня право на вас сердиться! Это в высшей степени не моё дело… И вы, конечно, согласитесь? Ну да: карьерный шанс! Соглашайтесь, соглашайтесь…»
«Я час или два сегодня взвешивал это предложение, обдумывал всерьёз, — ответил я после небольшой паузы. — Нет, я не соглашусь».
«Да?! — Настя даже растерялась. — Как нерасчётливо! Потому что это противоречит вашим… христианским ценностям?»
«Нет, не совсем поэтому, — пояснил я. — Разумеется, в святоотеческом смысле это блуд, кто бы спорил, но в отношении незамужней женщины и неженатого мужчины такой грех — несравнимо менее тяжкий, чем… чем-то, что я совершил в молодости и потом, по лестной версии Алёши, замаливал десять лет».
«А… можно мне узнать, почему тогда?»
Я помолчал перед тем, как ответить, — и произнёс суховатым, несколько отчуждённым голосом.
«Потому что я не хотел бы предавать. Об отрекшихся сегодня была очень выразительная молитва моей свояченицы, вы ведь сами её слышали, Анастасия Николаевна. Во время этой молитвы и решил окончательно».
«Предавать? — не поняла моя аспирантка. — Кого, что?»
«Соловья».
«Соловья?» — испугалась она. Мы остановились.
«Так точно, сударыня, соловья, — продолжил я, не глядя на неё. — Нашу позавчерашнюю прогулку, ваше лицо, которое вы ко мне обратили тогда, ваше единственное объятие, которое вы мне подарили — и даже нечто более тонкое, что заставило Китса писать те строки, а нас читать их. Я понимаю, что этого больше не будет, коль скоро я не жаворонок. Ну, что поделать! На свете есть разные птицы».
Здесь я всё же решился посмотреть на неё.
В глазах девушки стояли слёзы и, осознав, что я вижу эти слёзы, она поднесла ладони к лицу.
«Господи боже мой, — прошептала она. — Господи мой боже».
И ещё несколько секунд мы простояли, не шевелясь, пока Настя сдавленным голосом не попросила меня — так и не отнимая рук от лица! — ради всего святого и если только есть у меня хоть капля совести, mister Mogilyov, sir[123], оставить ещё сейчас одну.
Я уточнил, верно ли понял эту странную просьбу, и, получив категорическое, даже гневное подтверждение, решил её исполнить.
Пройдя метров пятьдесят, я обернулся. Настя стояла всё на том же месте, не шевелясь, и всё так же держала руки у лица.
Что ж, дорогой мой, на том заканчивается мой сегодняшний рассказ! «Я вернулся домой и начал упаковывать вещи», почти дословно вспоминая концовку одной из глав «Возвращения со звезд» Станислава Лема, на этом волнения того четверга для меня завершились. Хотите, кстати, прочитать молитву Лизы, которая меня побудила ответить Насте так, как я ответил?
Молитва об отрекшихся генералах
Господи боже наш,
прости отрекшихся от моего царственного зятя в час великих испытаний:
генерала Алексеева и весь сонм отрекшихся генералов,
а также Гучкова, марионетками которого они были.
Они поступили малодушно,
но жестоко от простых людей требовать подвига.
Мы все отрекаемся.
Нет, глядя с Твоих высот, ни одного, кто бы не отрекался от блага.
Мы бросаем, словно изношенную одежду,
если не близких, то своего государя,
если не государя, то свою веру,
если не веру, то пронизанные Твоим светом убеждения юности.