Борис Гречин – Голоса (страница 60)
Встав из шезлонга, Андрей Михайлович ушёл в дом, и, вернувшись с томиком «Мемуаров» князя Юсупова в руках, открыл его ближе к концу, чтобы прочитать полнозвучным голосом:
С о. Лавалем рознимся мы во всём, и, однако, говорить можем о чём угодно.
Порой он удивляется, как, прожив столь порочную жизнь, уцелел я:
— И как пришёл к такой несокрушимой вере?
— Да пути-то Господни неисповедимы! И что объяснять необъяснимое? Высшая мудрость — слушаться Создателя. В простой, безоглядной и нерассуждающей вере я обрёл подлинное счастье: мир и равновесие душевные. А ведь я не святой угодник. И даже человек не церковный, не примерный христианин. Но знаю я, что Бог есть, и того мне довольно. Просить Его ни о чём не прошу, но, что даёт, за то ему благодарен.
— Возможность спасения, полагаю, не закрыта ни для би-, ни для гомосексуалистов, если только они раскаялись, — слегка сентенциозно заключил он, закрыв книгу. — Да если даже и не отбросили дурное полностью, но если, совершая его, хотя бы видят как дурное, а не возносят на флаг своей гордости. Боюсь, правда, что эту мою мысль проклянут оба лагеря: воины розово-голубых знамён — по своим причинам, а православные фундаменталисты — по своим… Но мы далеко ушли от нашей темы!
— Особенно красочное зрелище мы увидели, когда Тэд добрался до своего знакомства с Распутиным, — продолжил Могилёв рассказ, снова устроившись в шезлонге. — Тут-то и стало ясным предназначение его полушубка, который он до поры до времени аккуратно поставил колом в угол комнаты! Исторический Распутин, оговорился Тэд, предпочитал шёлковые рубахи, в одной из которых, да ещё и в дорогой шубе сверху, он и приехал в Юсуповский дворец в памятную ночь на семнадцатое декабря шестнадцатого года. (Также были на нём в ту ночь малиновый поясок, чёрные шаровары и новые, с иголочки, сапоги, если вам интересны эти мелочи.) Но крестьянскую рубаху невозможно быстро надеть и скинуть, а нам собирались показать настоящий театр одного актёра в двух лицах! Для чего ему и потребовался второй стул, роль которого играл деревянный ящик.
Для большей эффектности Тэд где-то раздобыл чёрную бороду на резинке, вроде тех, которые используют в конце декабря многочисленные российские деды морозы. Не удивлюсь, если он купил именно реквизит Деда Мороза да выкрасил в чёрный цвет: это было бы вполне в его духе… Сбрасывая полушубок с плеч и одним движением снимая с себя бороду, оставаясь в облегающих джинсах и чёрной водолазке — любимой униформе профессиональных актёров на репетициях, он оборачивался франтоватым денди — прожигателем жизни. Надевая снятое — перекидывался в жуткого «народного мистика», в подлинного «святого чёрта», так что его дешёвая синтетическая борода казалась нам — о! — самой настоящей. Мы все, замерев, следили за этим трагическим фарсом, уясняя себе через игру Тэда странную близость двух внешне таких далёких фигур. Да и не притянулись бы они друг к другу без этой близости! Подумайте, как один был похож на другого и в своеобразном эстетизме, и в почти царственном пренебрежении общими нормами, и даже в актёрстве! Константин Иванович Глобачёв, в [тысяча девятьсот] шестнадцатом году служивший начальником Петроградского охранного отделения, приводит в мемуарах пример невероятного, сверхчеловеческого актёрства Распутина, той его степени, когда и само это слово уже следует отбросить, а пользоваться каким-то другим, потому что мы имеем дело с неким отрицательным трансцендентным, тёмным чудом и тёмной тайной… И всё же один из этих духовных близнецов шёл вверх, пусть и трудной, извилистой дорогой, а другой стремительно погружался вниз.
Вот, сражённый выстрелом, страшный хлыст рухнул на спину (роль револьвера исполнила хлопушка-нумератор). Феликс, посовещавшись с иными участниками заговора, по узкой винтовой лестнице спустился в подвал и склонился над трупом. А труп — открыл глаза и с хрипом ухватил сам себя за горло! Наши девушки на этом месте не сдержали крика.
Заметка на полях: называю его трупом, так как исторический Юсупов в мемуарах свидетельствует, что при осмотре тела врачи признали смертельными — ну, для обычного человека то есть — обе огнестрельных раны, включая самую первую, из его собственного револьвера. Да и Станислав Лазоверт, врач, дозу цианистого калия в шоколадных пирожных, которые потом употребит «святой чёрт», считал способной убить слона! Кристаллики яда он растёр и добавил в пирожные на глазах участников заговора, включая Феликса. Имеется, правда, позднейшее письмо доктора Лазоверта князю Юсупову: «Хочу, чтобы вы меня простили, я давал клятву Гиппократа, и я не могу ни отравлять никого, ни убивать». Далее он признаётся, что подменил яд безвредным порошком. Не знаю, как вы, а я этому письму не верю, то есть не верю искренности его автора. Вижу в нём заурядное желание избежать ответственности… Хорошо, примем гипотезу о том, что Лазоверт не солгал в письме! Но две смертельных раны? Вот ещё: полицейский протокол осмотра тела Распутина, извлечённого из Малой Невки, упоминает на теле некие следы, которые — если не ошиблись врачи — свидетельствуют: подо льдом он снова ожил и отчаянно боролся за жизнь. Вообразите! Это я всё — к спекуляциям о том, что, дескать, один испугался, а другой с трёх шагов промахнулся, и третий тоже не был метким стрелком… Неудивительны эти мысли: не вмещает обычный позитивистский мозг, как можно несколько раз выжить вопреки всем законам биологии. То ли невероятная, исключительная живучесть, то ли действительно нечто дьявольское…
Возвращаюсь к рассказу! Короткая борьба, ещё несколько звонких хлопков, новое картинное падение, и вот Тэд — уже в роли Пуришкевича — докладывает городовому, играть которого он выдернул из аудитории Ивана, что нынче он, Владимир Митрофанович, как собаку ухлопал врага царя и отечества.
Поклоны господина артиста. Аплодисменты.
— Ада, — вспоминал Андрей Михайлович, — ради приличия сделав пару хлопков, задала брату сердитый вопрос:
«И это всё? А что пойдёт в сборник? Описание того, как ты катался по полу?»
Тэд неопределённо развёл руками, улыбаясь и без малейших следов угрызений совести на лице.
«Мне стыдно за него, — призналась его сестра во всеуслышание. — Люди добрые, извините, не доглядела!»
«Сегодня просто воскресенье, и мы все не очень-то настроены работать, — заметил я примиряющим тоном. — К чести Тэда скажем, что он прекрасно воплотил своего персонажа, да и не одного, а нескольких, в виде щедрой добавки для зрителей.
«Государь! — Тэд шутливо поклонился в мою сторону. — Мы необыкновенно счастливы видеть в вашем лице защитника всех несправедливо обиженных фигляров, скоморохов, шутов, и прочее, и прочее! Ведь чуткую душу художника, как известно, ранить может каждый…»
«Меня же во всей этой истории почти столетней давности волнуют два вопроса, — продолжал я, отмахнувшись. — Существовал ли, во-первых, так называемый антимонархический заговор самого Распутина, те самые пресловутые «зелёные», о которых рассказал нам Тэд в обличье «сибирского старца»? Во-вторых, кем же был этот человек, которого не брали ни цианид, ни пули, ни нож Хионии Гусевой? Вот именно их мы и можем обсудить, дав в сборник, за неимением лучшего, стенограмму обсуждения».
«Есть и ещё вопросы! — добавил Штейнбреннер. — Например: мог ли Распутин быть агентом евреев, о чём в воспоминаниях говорит его дочь Матрёна? Мог ли этот неприятный тип быть причастен к убийству Столыпина, на что намекает она же? Не являлся ли этот мужик пешкой в руках вдовствующей императрицы, которая через него вела игру против своей невестки, желая её скомпрометировать? Тоже мнение дочери…»
«Доигралась! — брякнула Лина. — Вот ведь дура…»
«Отличные вопросы! — согласился я. — Не уверен, правда, что мы сумеем найти ответы на все: уж слишком мало данных… Чтобы нашей стенограмме не быть сбивчивой и бестолковой, предлагаю каждому определиться со своим мнением по этим вопросам и по возможности подкрепить это мнение аргументами. Для чего имеет смысл нам разбиться на небольшие группы, внутри которых поработать минут двадцать…»
В это время за оконным проёмом, затянутым строительной плёнкой, раздался стрёкот мотора мотоцикла и сигнал клаксона: похоже, вернулась из посёлка сама себя делегировавшая парочка. Взгляды устремились на меня: мол, коль скоро эти двое уже здесь, почему бы не сделать перерыв?
«Что ж, давайте прервёмся!» — согласился я, помня, что мудрость государя состоит в том, чтобы не отдавать неисполнимых распоряжений — об этом писал то ли Сунь-цзы, то ли Макиавелли, то ли Сент-Экзюпери, а может быть, все они. Ада, видя такое отношение группы к работе, только вздохнула.
— Парочка, — рассказывал историк, — действительно привезла целый набитый доверху рюкзак с провизией. Холодной, конечно, но Марк объявил, что готов пожарить шашлыков на всю компанию, для чего, дескать, закуплено всё нужное, включая даже шампуры. Единственное, что ему потребуется — пара-другая кирпичей для костра.
Шашлык единогласно решили отложить на конец дня, а пока обойтись «холодным ланчем стоя», для организации которого мне пришлось разыскать ещё два ящика или, возможно, ведра, сейчас уже не упомню, поверх которых мы в качестве столешницы придумали положить снятую с петель дверь от сарая. Лина, присев рядом на купленный Марком «рыбацкий стульчик», принялась проворно резать на этом столе бутерброды с сыром и колбасой.