Борис Гречин – Голоса (страница 62)
«Чтой-то мы вас потеряли, царь-надёжа!» — высказал за всех Марк.
«Вот, наконец-то нормальное обращение! — похвалил его Герш. — А то всё «вашбродь» да «вашбродь»… Что он тебе, поручик?»
«Я исповедовался новопоставленному священнику», — пришлось пояснить мне. «Новопоставленный священник» покраснел. Всё-таки он был очень целомудрен, и не только в половом смысле, а в общем: в желании оберечь тонкие и сложные движения души от посторонних глаз.
Ада развела руками и произнесла:
«Так никто ж не против! Просто перерыв уже кончился…»
Послышались сдержанные смешки: действительно, её «мягкий выговор» звучал уж слишком прямолинейно. Цехом бы ей руководить или строительной бригадой… Я тоже улыбнулся и ответил:
«Согласен, Алексан-Фёдорыч, и про нужность отделения нашей Церкви от нашего же «государства», или, как вы выразились, от «общего дела», res publica, тоже согласен… Но просто, видите, батюшка мне посоветовал, верней, не отсоветовал то же, что и вы вчера предложили. У вас всех есть сейчас время и желание выслушать — один некрасивый поступок из моего прошлого?»
Марта резко втянула воздух через ноздри. Или, может быть, мне это показалось, но я, и не глядя на неё, почувствовал, как она сжалась внутри себя. Про то, заметили это другие или нет, ничего сказать не могу.
И вот я при общем молчании признался группе — в который раз за этот апрель! о, сколько уже можно! — в истории тогда шестнадцатилетней, а сейчас почти уж четвертьвековой давности. Ну, по крайней мере, мне не пришлось падать на колени, целовать землю и произносить: «Я убил!», и на том, как говорится, спасибо… Я закончил, и некоторое время все молчали.
Заговорил, однако, Иван:
«А-а-а… зачем вы это рассказали?»
«Зачем чисто практически — понятно, — пояснила ему староста. — Завтра — рабочий день, и завкафедрой начнёт кормить всех небылицами. Чтобы мы узнали раньше, и правду, а не сказки, которые сочинят об этом Бугорин и компания. Но психологически зачем — мне тоже неясно. Я не ожидала… Вы ведь… как бы каетесь?»
«Отчего «как бы»?» — ответил я вопросом на вопрос.
«А в чём? — неожиданно спросила Ада. — Та женщина пострадала? Муж её избил, выгнал из дому?»
«Да нет же!» — изумился я.
«Тогда, честное слово, не могу понять. Со всеми ведь бывает, дело молодое… В неготовности бороться за любимую женщину и ваше общее счастье? Может быть, в неуважении к ней? Кстати, почему вы не боролись?»
«В неуважении? — не мог понять я, проигнорировав последний вопрос. — Почему — в неуважении?»
«Потому что решили за неё! — пояснил наш «Керенский». — Потому что вы, два мужика, решили за женщину, чтó для неё будет хорошо, а с ней даже не посоветовались!»
«Ну да, ну да, — подумалось мне. — Сколько лет прошло, а «Что делать?» так и остаётся для молодых учебником жизни…»
«Ада, какой вздор! — произнесла Марта с нехарактерной для неё резкостью — и встала с места. — Какой вздор ты говоришь, мне даже стыдно тебя слушать! «Уважение», «уважение» — все вы прицепились к этому слову, только и можете его твердить, как попугаи! Уважение к человеку, настоящее, в том и состоит, чтобы сберечь его от греха, за него и за себя! Обо всём вы подумали! Всё предусмотрели! Всех надо уважать: девочек, которые хотят стать мальчиками, мальчиков, которые хотят стать девочками, детей, которые в истерике катаются по полу и сучат ножками! А такое драгоценное в человеке, как его будущий ангельский образ, — это для вас ничто: плюнем на него, растопчем, станцуем на нём танец борьбы за личное счастье! Борцы, в самом деле… Дети! Нравственные недоросли — хуже недорослей! Господи, за что мне это всё!»
Никого не спрашивая, она вышла из столовой, по пути машинально вытирая слёзы — внезапные, возможно, и для неё самой.
Мы с Елизаветой переглянулись.
«Вам не трудно было бы сходить присмотреть за ней?» — попросил я. Девушка, кивнув, вышла следом.
«Что вы на меня все уставились? — вслух огрызнулась Ада. — Что вы тут из меня все лепите главного злодея? Верующие — это же кошмар! С ними самой свихнуться можно!»
«Дорогой мой Александр Фёдорович! — ответил я ей по возможности мягко. — Вас, поверьте, никто не винит. Вы задали справедливые, имеющие место быть вопросы, которые я и сам тогда себе задавал. Матильда ответила вам, как могла — очень похоже на то, как я тогда отвечал себе. И судя по всему, что она сказала, уважения, подлинного, к той женщине у меня действительно не было — хотя и к себе тоже…»
Ада хмуро уставилась на меня.
«И вы ещё… — пробормотала она. — Юродствуете в стиле князя Мышкина».
Это звучало бы оскорбительно — собственно, это звучало оскорбительно без всяких «бы», — но я не только не оскорбился, а умилился: у меня было ощущение, во-первых, что в этом комментарии содержится похвала мне, пусть и своеобразно выраженная, во-вторых, что она сама сейчас расплачется.
«Царь — молоток, — заметила Лина. — Андрей Михалыч, респект вам». Мне показалось, что она едва не произнесла: «Респект тебе». Приложив руку к сердцу, я несколько юмористически, но и вполне серьёзно ей поклонился.
«Вы позволите мне прочитать разрешительную молитву над исповедовавшимся? — негромко и несколько неожиданно спросил Алёша. — Это займёт несколько секунд. Или мне снова скажут, что я вмешиваю церковь в дела государства?»
Никто ему не возразил, и Алёша, подойдя ко мне, возложил на мою голову епитрахиль и прочитал православное «отпущение»: «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами…» — и так далее. Он его добросовестно выучил наизусть или, возможно, просто знал раньше. Mirabile dictu[86], как сказал бы Альфред, mirabile dictu, но лишь тогда я почувствовал, что та страница моей жизни перевёрнута окончательно, что я имею право больше не возвращаться мыслями к той мучительной истории.
«И батюшка — молоток», — прокомментировала Лина.
«А, кстати, как зовут батюшку? — подал голос сидящий рядом с ней Марк. — Здесь у всех прототипы есть, а он один какой-то обделённый!»
«Батюшка — собирательный образ русского священства того времени, — пояснил я. — И по его собственному желанию зовут его «отец Никто»».
«Нектарий! — звонко выкрикнула Лина. — Отец Нектарий!»
Ада хрюкнула коротким смешком, и это запустило цепную реакцию: через полминуты смеялись все. Хотя и смеяться-то было не над чем: глупая шутка, даже и не шутка, а так, неудачный каламбур. Алёша потерянно улыбался.
«Смехом над незначительным поводом прорывается общее напряжение, — проницательно отметил Иван. — Уже второй раз за сегодня».
«И то, что это смех, а не коллективная истерика, свидетельствует о более здоровом климате, чем я изначально предполагал, — добавил Штейнбреннер. — Что в свою очередь отчасти корректирует мой взгляд на новую религиозную деноминацию».
«Алексей Николаевич даже внешне похож на отца Нектария Оптинского, тоже, кстати, современника революции, — подвёл я итог. — А лет через двадцать или сорок, возможно, будет очень похож. И, закончив на этой идее с опытом в стиле Иоанна Кронштадтского, который, поверьте, нет никакой необходимости повторять, давайте всё же перейдём к герою сегодняшнего дня».
«Давайте перейдём ко мне! — кивнул Тэд. — Могильчане и могильчанки, цените нашего государя! Он превращает чужие глупые шутки в душеполезные мысли. Ну, и кто ещё здесь умеет это делать?»
— Не помню уже, — рассказывал Могилёв, — сколько времени у нас заняла подготовка к дебатам по обозначенным «белым пятнам». Но помню, что решено было их совместить с судом над персонажем. Такой суд представлял, однако, проблему, ведь снова вставал вопрос: судим ли мы князя Юсупова в качестве людей двадцать первого века или в обличье его современников? Первое не имело большого смысла, точней, имело смысл не больший, чем разнообразные дидактические «суды над Онегиным» и пр., которые бестрепетно устраивали советские школьники тридцатых годов прошлого века, силясь обличить пороки представителей паразитического класса, а обличая, по сути, лишь собственную недалёкость, вошедшую, кажется, даже в присловье. В любом случае, у одного из русских православных мистиков прочитал о мыслях, «прямолинейных, словно рассуждения пятиклассника у пионерского костра». Так этот пионерский костёр и застрял в религиозном сочинении, словно муха в янтаре, и не удивлюсь, если и в вечность он войдёт тем же способом… А вторая альтернатива представлялась неясной с точки зрения времени, исполнителей и даже формы. Кто, действительно, мог судить Юсупова-младшего, когда едва ли не вся Россия возликовала от его поступка (возликовала, может быть, на свою беду), когда даже рабочие петроградских заводов готовы были направить делегации для охраны заговорщиков, в которых увидели почти национальных героев? Только сам государь император с очень небольшим количеством близких или приближённых людей. Когда? В декабре шестнадцатого года или январе семнадцатого. Где? Например, в Царском Селе, куда мог отлучиться из Ставки на несколько дней специально для такого случая. Наконец, в какой форме? Явно не в форме обычного судебного заседания, коль скоро мог он в этом случае принять решение сам. Законы Российской Империи, как уверял нас Штейнбреннер, изучивший вопрос, позволяли императору осуществить любую дерогацию, то есть любое отклонение от правовой нормы или её отмену. Я сам, правда, не уверен в этом абсолютно, но уверен где-то на девять десятых…