Борис Гречин – Голоса (страница 50)
«То есть я же ещё и виноват в том, что меня не послушали?» — окрысился на неё Альфред, откидываясь на спинке стула и запрокидывая голову.
Рутлегер склонился к моему уху:
«Скажите, пожалуйста: кто эта девушка?»
«Та, что стоит за спиной лектора? — переспросил я. — Лиза Арефьева, студентка четвёртого курса».
«А почему говорит она о своём царственном зяте и называет Альфреда Павлом Николаевичем?» — уточнил собеседник.
«Ах, вы об этом… — улыбнулся я. — Потому что её персонаж — великая княгиня Елисавета Фёдоровна, до замужества — принцесса Елизавета Гессенская».
«Elisabeth von Hessen, ach so… — пробормотал немец. — Почему, разрешите вас спросить, говорят они все от первого лица? Забывают они в ходе этого диспута своё настоящее имя?»
«Наверное, можно и так сказать», — подтвердил я. Немец издал то ли некое нечленораздельное восклицание, то ли слабый стон. Да, подумалось мне: надежда на то, что Дом дружбы откроет нам свои двери и в понедельник, тает прямо на глазах… И к лучшему, пожалуй!
Между тем, пока я шептался с лектором Немецкой службы академических обменов, группа к неудовольствию Штейнбреннера перешла к вопросу, действительно ли Милюков в чём-то виноват. Выяснить это мог бы суд… Я, встав, несколько раз хлопнул в ладоши и громко объявил:
«Мои дорогие, обеденный перерыв! Пожалейте мой уже не очень молодой желудок!»
— Рядом с Домом российско-немецкой дружбы, — повествовал Андрей Михайлович, — никаких дешёвых столовых не было, но метрах в ста от него имелось кафе. Шутливое общее голосование решило в пользу этого кафе, куда мы и двинулись всем скопом.
За одним столиком в том заведении, насколько припоминаю сейчас, могли свободно сесть четыре человека, а потеснившись, вплоть до шести. Так вышло, что за одним столом со мной оказались Лиза, Борис, Марта, Алёша — и Тэд со своим стулом подсел последним.
«Вы заметили, — весело заговорил он, — что здесь у нас одни монархисты? Только государыни не хватает… Ваше величество, идите к нам! — приветливо обратился он к моей аспирантке, которая не присоединилась ни к одной из двух компаний, а заняла отдельный столик. — Что, вы до сих пор злитесь на меня за убийство «святого старца»? Так я же ради вашего блага старался! Уж сто лет прошло, а вы всё на меня дуетесь… Не хотите? Как хотите… Ну вот, государь, а вы ещё удивляетесь, что русский народ не очень-то жаловал вашу супругу! Причина, так сказать, налицо!»
Молодая официантка, как раз подошедшая узнать, чтó мы закажем, глядела на него во все глаза. Мы поспешили отпустить девушку с нашими заказами, причём я объявил, что всех моих «верных сторонников» угощаю из своего кармана. Известие было встречено шутливо-одобрительными возгласами.
«Нет, это нехорошо, — серьёзно заметила Марта. — Вы ведь так разоритесь…»
«Но мне тоже неудобно, что вы тратите на наш проект и свои деньги, и свой личный выходной…» — принялся я оправдываться.
«Вздор! — отмахнулся Тэд. — Мы находимся в обществе куратора нашей группы и культурно просвещаемся, сие бесценно! А иначе бы, как любит говорить старшее поколение, хлестали водку в подворотне. Поглядите-ка, между прочим: а «Гучков»-то себе заказал тёмное нефильтрованное!»
«Имею право! — откликнулся Марк с другого стола. — Отмечаю День космонавтики!»
«Вы прекрасно держитесь, ваше величество, — шепнул мне на ухо Герш. — Я составил карту узловых моментов вашего пути. Беседа с одним из представителей либеральной демократии — один из узлов. Вы не сдались под его нажимом! Продолжайте в том же духе…»
Тэд юмористически потребовал, чтобы Борис говорил для всех, и тому пришлось объяснить свою теорию ритуального моделирования исторических событий — своему объяснению он, правда, придал характер как бы интеллектуальной шутки. Но Марта не купилась на его шутливый тон.
«Ты хочешь сказать, — произнесла она, хмуря свой чистый лоб, — что в России через необъяснимое и мистическое действие лабораторий вроде нашей может быть восстановлен царский престол?»
Борис вздохнул и только развёл руками, а Алёша заметил:
«Пути Господни, как уже говорил государь, неисповедимы. Кто бы мог поверить, что Крым «вернётся в родную гавань»? А вот же: совершилось на наших глазах…»
«И… Андрей Михайлович может быть избран царём на новом земском соборе?» — продолжала допытываться Марта вопреки общим улыбкам (у кого-то даже вырвалась пара смешков). Я сам рассмеялся от абсурдности этой идеи и закрыл глаза ладонью.
«Вы забываете, что у современной России уже есть Царь! — прокомментировал Герш, тоже улыбаясь. — Хоть он и называется Президентом на безликий западноевропейский манер. Да и в целом процедура престолонаследия нарушена… Иногда даже жаль!»
«Именно, именно! — подхватил Тэд. — Ах, как красиво Владимир Владимирович смотрелся бы в царской ферязи и шапке Мономаха! Эстетика и символы имеют колоссальное значение, а мы ими пренебрегаем, боясь повредить своему имиджу в западных глазах, будто ему можно повредить ещё больше… Глупо, господа, глупо!»
«Ты это сейчас всерьёз говоришь или, как обычно, в шутку? — спросила его Марта. — Потому что если всерьёз — от тебя даже неожиданно».
«А я, кстати, отправил Президенту прошение о том, чтобы восстановить поваленный Лениным крест, — пробормотал я. — Думаю, что оно никакого действия не окажет, но хотя бы обещание исполнил…»
«О, Ники! — просияла Лиза (которую по случаю правильней было бы назвать Эллой). — Я б тебя расцеловала, по-родственному, да боюсь, другие не поймут — Александра Фёдоровна в первую очередь…»
Борис вздохнул и объяснил свой вздох:
«У Елисаветы Фёдоровны, единственной из всех здесь сидящих, есть исключительное историческое право обращаться к августейшему лицу на «ты», в качестве свояченицы. Завидно!»
«У меня оно тоже есть, — вдруг произнесла Марта, не глядя ни на кого, со слабой улыбкой. — Даже письменное. Я просто им не пользуюсь, чтобы никто не подумал ничего плохого».
— «Либерал-социалисты», — продолжил мой собеседник свой рассказ, — пообедали первыми и вернулись в Дом дружбы. Мы не спеша отправились за ними.
«Господин полковник! — окликнула меня Ада: она стояла у двери, которую я как раз собирался открыть, чтобы войти внутрь. — Николай Александрович! Задержитесь на секунду: давайте покурим вместе…»
«Я не курю, Алексан-Фёдорыч», — пробовал я отшутиться.
«Ну, я покурю, а вы постойте… Что именно вам всё-таки сказала Марта про ту историю с Бугориным?»
«Написала», — поправил я «Керенского».
«Ах да, написала! Ещё лучше. Вы можете дать мне это прочитать?»
«Её письмо достаточно личное, Ада, даже, возможно, очень личное…»
Ада хмыкнула:
«Как интересно: она вам пишет «достаточно личные» и «очень личные» письма…»
«Вы совсем зря это, господин министр, — нахмурился я. — Она пишет мне как христианка — своему православному царю. Вам этого просто не понять…»
«Да, наверное… Мне не нужно всё её «очень личное» письмо — только то место, где… ну, что вы на меня как смотрите? Я ведь
обязана вас об этом просить!»
«Господи, Адочка, почему?»
««Адочка»! — улыбнулась она. — Отличное имя, вроде «Люциферушко», только вы, государь, на такое и способны…»
«Вы уж определились бы, кто я вам, «господин полковник» или «государь», — мягко попенял я. — Так почему обязаны?»
«Кто вы — зависит от того, кто я, — пояснила девушка. — Для Александра Керенского вы — гражданин Романов. А для Ады Гагариной вы — царь, которого мы избрали. Почему обязана? Да под давлением политической логики! Мы тут активно строим империю в миниатюре, вы не заметили? А у любого государства должна быть своя армия, полиция и следственный аппарат, чтобы защищать покой и безопасность граждан, чтобы эту империю не скушали соседи и не выплюнули косточки!»
«Может быть, это не очень хорошо — строить государство в государстве? — уточнил я. — Может быть, это смахивает на сепаратизм?»
«Да, я тоже об этом думала, — подтвердил «Керенский». — Но куда уж деваться! Вас уже венчали на царство, поздно кричать: «Мама, я не виновата!», «Мама, это вышло случайно: я шла по улице, поскользнулась и упала на…» — хм, ладно, побережём вашу тонкую душевную организацию. Нас, кроме того, оправдывает временный характер и поиск научной истины».
«Художественной, скорее… Но, Ада, хорошая моя, кто же вас назначил следователем?»
«Логика революции — кто! Что, не нравится вам это? Ну, назначьте тогда вы!»
«Я?» — опешил ваш покорный слуга.
«А кто же ещё может это сделать? — парировала староста. — Если вы отказываетесь — я поставлю вопрос на общее голосование, верней, как это у нас? — выкликну на земском соборе. А вам разве хочется, чтобы я публично «полоскала» болезненные кое для кого подробности, объясняя, зачем это надо? «Полоскала» — это ваше собственное словечко».
«Вы мне просто выкручиваете руки, Сан-Фёдорыч, — признался я. — Потому что ведь если не назначить вас, вы всё равно будете вести ваше, прости Господи, расследование…»
«Вот-вот!» — подтвердила она, совершенно не смущаясь.
Я, вздохнув, извлёк из кармана телефон и, открыв на нём письмо Марты, прочитал вслух ровно тот один абзац, который и мог интересовать нашего «следователя», со слов «Вы упомянули о своём дурном поступке…» до»… пятно на совести».
«Что это за дурной поступок, о котором вы ей писали?» — моментально вцепился в меня «Керенский».