Борис Гречин – Голоса (страница 52)

Меж тем главные фигуранты предстоящего суда продолжали готовиться к процессу, кто — в одиночку, а кто — в окружении помощников. Так, Лине помогали сразу трое: с некоторым удивлением я узнал, что девушка собирается выступить обвинителем. В это время господин Рутлегер, видимо, немало взволнованный наблюдением за тем, как я назначил Аду «имперскимъ слѣдователемъ», отвёл меня в сторонку, чтобы перекинуться со мной парой слов. О чём же? Да вот о чём: его, видите ли, очень смущало, что мы собираемся здесь, в этих стенах, организовать некую «юридическую процедуру», особенно такую важную, как суд. Даже в рамках исторической реконструкции! Поймите меня верно, говорил он: я всеми руками за поиск научной истины, но… что, если любая имитация суда, включая суд над давно умершими людьми, является наказуемой согласно законодательству нашей страны? В этом случае Дом российско-немецкой дружбы станет площадкой правонарушения, даже уголовного преступления, не приведи Господь… А нельзя ли, допытывался немец, сделать особое объявление в начале суда о том, что этот суд — как бы и не суд вовсе, а так, игра, подобие интеллектуальной забавы, дружеской беседы или академического диспута, что он не может иметь для обвиняемого никаких правовых последствий? Вздохнув, но натянув на лицо вежливую улыбку, я заверил его, что таковое объявление обязательно будет сделано, и передал просьбу Гершу, который действительно меня не подвёл. Правда, сама необходимость представить происходящее в качестве «облегчённой версии» суда превратила его в своего рода фарс… но вы ведь читали стенограмму?

СТЕНОГРАММА

сценического эксперимента № 7

«Суд истории над Павлом Николаевичем Милюковым»

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Василий Витальевич Шульгин, председатель суда (исп. Борис Герш)

Александра Михайловна Коллонтай, обвинитель (исп. Акулина Кошкина)

Душа вел. кн. Елисаветы Фёдоровны, защитник (исп. Елизавета Арефьева)

Павел Николаевич Милюков (исп. Альфред Штейнбреннер)

Александр Фёдорович Керенский, свидетель (исп. Альберта Гагарина)

Александр Иванович Гучков, свидетель (исп. Марк Кошт)

Душа Е. И. В. Николая II, свидетель (исп. А. М. Могилёв)

Матильда Феликсовна Кшесинская, зритель (исп. Марта Камышова)

Неизвестный священник, зритель (исп. Алексей Орешкин)

Душа Е. И. В. Александры Фёдоровны, зритель (исп. Анастасия Вишневская)

Присяжные заседатели (исп. Эдвард Гагарин, Дитрих Рутлегер, Иван Сухарев)

ШУЛЬГИН. Дамы и господа! Мы собрались здесь, в этом гостеприимно приютившем нас, русских людей, доме, чтобы судить всем нам известного Павла Николаевича Милюкова. Где бы мог произойти такой суд? Где-то в эмиграции, полагаю: скорее всего, в Германии или во Франции. Некоторой натяжкой является участие Александры Михайловны, но всё же можем вообразить себе, что она, взяв небольшой отпуск от исполнения обязанностей посла Советского Союза в Финляндии, нашла два дня, чтобы из Финляндии съездить в Германию: ей, конечно, это было сделать проще, чем рядовому жителю Совдепии. Тут, хм… меня в самом начале просили оговориться, что этот суд не является настоящим, а только своего рода «моральным судом». Да и вестимо так! Находясь на территории другой страны, как мы можем осуществлять полноценное судопроизводство? Самое большое наказание, которое может наложить наш «суд», самый строгий приговор из возможных — это превращение Павла Николаевича в своего рода общественного изгоя, которому никто из бывших подданных канувшей в Лету Империи не захочет протянуть руки. Даже и в этом случае мы не имеем сил сделать наш «приговор» обязательным к исполнению каждым, да и не хотим вторгаться в чужую совесть. И всё же, и всё же… С другой стороны, такой «свободный» суд имеет и преимущество: мы не стеснены правовыми рамками и процедурами. Да мы, если бы и хотели строго соблюсти все процедуры, не сумели бы это сделать по нехватке юридического образования и опыта! Ах, как жаль, что нет здесь Василия Алексеевича Маклакова, моего блестящего корреспондента! Он не смог отвлечься от исполнения обязанностей посла Временного правительства во Франции. Извините за многословие — и приступим-с… Павел Николаевич, дорогой мой, вы обвиняетесь, во-первых, в научной и просто человеческой недобросовестности, во-вторых, в безответственности и отсутствии исторического предвидения, в-третьих, в скрытом большевизме. Имеете ли вы что сказать по этому поводу?

МИЛЮКОВ. Я имел бы многое сказать, но не в этой аудитории! Если я, уважаемый Василий Витальевич, по своей воле согласился посетить это очень странное мероприятие, то исключительно из любопытства и также для того, чтобы никто не обвинил меня в трусости! Надеюсь, уж трусость-то мне никто не ставит в вину? Ваши формулировки не только неюридичны, но и по сути своей глубоко абсурдны. Разумеется, я с ними не согласен! Научная недобросовестность и человеческая непорядочность? Какой вздор! Дальше: что значит, к примеру, отсутствие исторического предвидения? Я, едва ли не единственный из вас, предупреждал всех, что война закончится революцией! Я, кроме того, после отречения последнего царя сделал всё ради сохранения престола и монархического принципа — больше, господин Шульгин, чем вы, кто смеет себя называть монархистом! И это вы — мой судья? На вашем суде неправые судят правых и, как в русской сказке, битый небитого везёт. Наконец, мой криптобольшевизм?! Просто смешно. Вот всё по существу дела.

НЕИЗВЕСТНЫЙ СВЯЩЕННИК (из зала). А что вы делали для сохранения монархии до третьего марта семнадцатого года, господин Милюков?

ШУЛЬГИН. Не будем сейчас задаваться знаменитой репликой Чацкого, Павел Николаевич: нас всех не минует чаша сия. Сегодня евреи бьют русских, завтра русские бьют евреев, сегодня я сужу вас, а завтра вы меня, так и совершается круговращение жизни… Хотел бы предложил высказаться свидетелям. Стесняюсь спросить, но… кто желает?

КЕРЕНСКИЙ (с места, ворчливо). Василий Витальевич, вы превращаете суд в некое посмешище. Нельзя же настолько не придерживаться процедуры! Начать следовало бы мне как ближайшему коллеге подсудимого, но я ни по одному из обвинений ничего сказать не могу.

ШУЛЬГИН. Будьте так любезны, Александр Фёдорович, выйдите к месту свидетеля или хотя бы встаньте, а то, вы правы, мы действительно превратим это подобие суда в балаган или досужий разговор в плетёных креслах жарким летним днём на даче… Благодарю! Прошу обвинителя задать свидетелю вопросы.

КОЛЛОНТАЙ. Керенский, вы ведь первого ноября шестнадцатого года по старому стилю, наверное, громче всех аплодировали речи Милюкова, вот этому самому… (читает с ужасным акцентом) «Das ist der Sieg der Hofpartei, die sich um die junge Zarin gruppiert»[67]?

КЕРЕНСКИЙ (скромно). В числе прочих.

КОЛЛОНТАЙ. И вы ведь знали отлично, как знал и Милюков, что это всё — чушь на постном масле?

МИЛЮКОВ. Протестую: что за несудебное выражение! И я, видите ли, вовсе не утверждал…

КОЛЛОНТАЙ. А вас, подсудимый, не спрашивали.

КЕРЕНСКИЙ. Послушайте, Александра Фёдоровна, как вы можете ставить мне в вину мои аплодисменты?! Мы же играли вам на руку!

КОЛЛОНТАЙ (холодно). Ничего подобного! Вы играли на руку только себе, и если бы мы не оказались сильней, умней, настойчивей…

МИЛЮКОВ… И беспринципней!

КОЛЛОНТАЙ. А вам не давали слова, господин хороший!.. То

вы нас сожрали бы с потрохами. Вы оба — клеветники и бессовестные интеллектуальные жулики! И это ещё чья корова тут мычит о принципах?

МИЛЮКОВ (с достоинством). Ваша честь, мне дадут слово и позволят оправдаться? (Шульгин кивает.) Благодарю! Видите ли, я не утверждал всего, сказанного в Neue Freie Presse, напрямую! Я просто привёл цитату! Я предоставлял будущему гипотетическому следствию право решить, правда это или нет, и я предоставлял моей аудитории ответить на вопрос…

КОЛЛОНТАЙ (перебивает). Но вы же не мальчик! Вы знали, как ваша аудитория ответит, и что ваши речи перепечатают на машинках, знали, и что солдаты в окопах их прочтут, тоже догадывались. Ваш вопрос «Глупость или измена?» похож на «Вы уже перестали пить коньяк по утрам?»! А вам известно, на кого похожи вы сами, Милюков? На старого ловеласа, развратника-прощелыгу из купчишек, который пришёл к шестнадцатилетней девочке и присел ей на уши о том, как он её любит, и шубу купит, и содержать будет, и семья-то у неё нищая, а потом, когда всё же она к нему прыгнула в койку, заявлял бы нам: я невиновен, она сама, всё сама!

КШЕСИНСКАЯ. Ваша честь, прошу слова! (Встаёт в ответ на кивок Шульгина.) Сильный образ, госпожа обвинитель, только чтó вы знаете… А вас я хочу спросить только одно, уж если речь зашла про «шубу купит»… Александра Михайловна, вы зачем присвоили мою шубу?

Перешёптывания среди зрителей.

КОЛЛОНТАЙ (несколько смущённо). Я не припоминаю… Не присвоила, а реквизировала, по революционному праву! Вы всё равно дали дёру из страны, вам были не нужны ваши шубы, во Франции тепло… Какая мелочность, мадам Кшесинская!

КШЕСИНСКАЯ. Какая щедрость в отношении чужих вещей, мадмуазель Домонтович!

Шум в зрительном зале.

ШУЛЬГИН. Дамы, призываю вас к порядку! Совершенно ведь так невозможно, я буду вынужден, если это повторится, закрыть заседание. Матильда Феликсовна, в самом деле! А про вас, Александра Михайловна, тоже не знал, ай-яй-яй… Прошу защитника задавать вопросы.