Борис Гречин – Голоса (страница 49)
МИЛЮКОВ (усмехается при упоминании дворцового коменданта). Парламент ответит перед народом, ваше величество.
НИКОЛАЙ. Да нет же! Как будто общественники вроде вас способны быть ответственными перед всем народом…
МИЛЮКОВ. Я скажу больше, государь: общественники, которые составят Парламент, и есть народ, лучшая его часть.
НИКОЛАЙ (с внезапно прорвавшимся раздражением). О Боже мой! Вы, профессор Милюков, и есть русский народ?!
Милюков стоит напротив Николая, избегая смотреть тому в глаза, набычившись, наклонив голову вперёд. Его ноздри раздуваются, пульсируют жилы на шее.
НИКОЛАЙ (сухо). Простите, я увлёкся.
МИЛЮКОВ (настойчиво). Я готов согласиться с вашим величеством в некоторой, пока ещё, для нашей глубоко патриархальной, во многом отсталой страны — преждевременности и рискованности всеобщих выборов в Законодательное собрание, но при этом движение к конституционализму является, по моему глубочайшему убеждению, единственно верным путём.
НИКОЛАЙ (устало). В вашей собственной партии, Милюков, нет единства мнений о благотворности всеобщих выборов и этой вашей «четырёххвостки»[64], а вы всей России советуете их недрогнувшим голосом.
МИЛЮКОВ (игнорируя последнее замечание). Если ваше величество позволит мне определённую дерзость и даже шутку, я бы советовал: возьмите болгарскую конституцию, или бельгийскую — любую со всеобщим избирательным правом, — и утвердите её высочайшим актом. Впрочем, прекрасный проект Конституции разработан земским…
НИКОЛАЙ (перебивая). Я уже, считайте, это сделал манифестом от семнадцатого октября сего года. Свод Основных законов уже готовится и будет представлен к моему утверждению в новом году. Чего же вам ещё надо?
МИЛЮКОВ (живо). Позвольте не согласиться с вами, государь, поскольку, во-первых, ваш Манифест декларирует лишь «привлечь к участию в Думе <… > те классы <… > которые ныне совсем лишены избирательных прав», что не тождественно всеобщему избирательному праву, во-вторых, вопрос в названии! Если воля монарха действительно ограничивается Законодательным собранием, как вроде бы явствует из вашего Манифеста…
НИКОЛАЙ. И вы едва ли представляете себе, на какую сделку с совестью мне пришлось пойти, подписав его!
МИЛЮКОВ. Отчего же, я отлично представляю! Многие знают, что лишь вмешательство великого князя Николая Николаевича…
НИКОЛАЙ (морщась). С вашего позволения, не будем об этом… Ведь моя ответственность за Россию перед Богом не уменьшается после подписания Манифеста, а рýки вы мне им уже, можно сказать, связали!
МИЛЮКОВ. Речь, государь, не о вашей личности, совестливой, набожной и так далее, а о принципе, об исключении в будущем монаршьего произвола и монаршьего азиатского деспотизма!.. Явствует из Манифеста, говорю я, тогда даруйте народу Конституцию и назовите свод Основных законов именно этим почему-то пугающим вас словом! Есть слова, которые способны остановить бурю! И тогда, возможно, мы ещё сумеем заклясть Ахеронт…
НИКОЛАЙ. Буря бушует только в вашем уме, Павел Николаевич, вас и таких, как вы. Вы и выкликиваете Ахеронт, а вовсе не пробуете его заклясть.
МИЛЮКОВ (упрямо). Если же вы не считаете век мрачного московского самодержавия оконченным — понимаю, государь, что затрагиваю чувствительную струну, но, в конце концов, сколько можно пребывать умом во временах Алексея Михайловича, мы становимся посмешищем цивилизованных наций, невозможно противиться ходу всемирно-исторического течения! — если не считаете так, то, делая два шага вперёд, вы сразу совершаете полтора назад, даже и все два. В чём же тогда смысл вашего высочайшего Манифеста и сегодняшнего разговора?
НИКОЛАЙ (пожимая плечами). Я пригласил вас, чтобы понять мнение части образованного общества.
МИЛЮКОВ. Лучшей и драгоценной его части.
НИКОЛАЙ. Очень, однако, небольшой.
МИЛЮКОВ. Что не умаляет её достоинств.
НИКОЛАЙ. И слепоты, и трагических заблуждений.
МИЛЮКОВ. И возможной будущей крови на руках тех, кто бросают лучшей части образованных людей России упрёк в их слепоте. Прощу прощения! Я говорю в самом общем смысле.
НИКОЛАЙ. Я очень устал от вашего давления и блеска вашей пустой риторики, Милюков… Извините. Павел Николаевич, вы свободны.
Милюков выходит с гордо поднятой головой.
Государь опускается на место, где совсем недавно сидел партийный лидер, и задумчиво приставляет к губам указательные пальцы сложенных вместе ладоней.
— Некоторое время после финального щелчка хлопушки, — продолжал рассказывать Могилёв, — мы все молчали.
«Не убедил», — буркнула наконец Лина.
«Царь не убедил?» — уточнила у неё Ада Гагарина.
«Не царь. Что — царь? Царь хотя бы не прогнулся», — ответила наша «Коллонтай».
«Да уж! — хмыкнула староста. — Он у нас такой — упрямый. Сама заметила…»
«Я не убедил? — переспросил Альфред. — Я не был достаточно достоверен? Видите ли, у меня отсутствует актёрское образование…»
«Нет, тебе пять баллов… — откликнулась Лина. — Персонаж твой не убедил! Моржовый-Хрен-Паша-Милюков! В том, что спасёт Россию своими моржовыми усами!»
«Кстати, а почему, собственно, он должен был тебя убеждать и убедить? — подал голос Кошт. — Меня, например, он если не убедил, то частично зацепил, своей мыслью о том, что дело не в человеке, в принципе. А государь, напротив, показался бледным. Неудивительно, что ему отец даже генерала не присвоил, так всю жизнь и проходил в полковниках…»
«Да потому что я тоже народ, Марконя! — это снова была «Коллонтай». — Или как там тебя — Гучков Андрюша?»
«Ну, так и голосовала бы за другого, если он тебе не нравился, в чём вопрос?» — парировал Марк.
«Ну, так мы и проголосовали — за товарища Ленина! Булыжником и винтовкой… Нет вопроса!» — не сдавалась Лина.
«Именно что булыжником и винтовкой, — вклинился «Милюков». — Ваша партия взяла власть не в ходе демократических выборов, а в порядке насильственной смены строя, coup d'etat[65]. Чем вы хвастаетесь? Тем, что втоптали в грязь демократию и надежды на европейский путь развития России?»
«Ну, и ты бы тоже брал её в порядке госпереворота! Что же не брал, когда на земле валялась? А я тебе скажу почему: яиц не хватило!» — отбрила наша «пролетарская девушка», вызвав улыбки и пару смешков.
«Моего персонажа никто никогда не упрекал в отсутствии личного мужества, — с достоинством возразил Штейнбреннер. — Просто вести себя как большевики или гитлеровцы шло вразрез его принципам».
«Ну, и пролетел ты со своими принципами мимо истории России как фанера над Парижем!»
«Точней, как Огюст Фаньер, мифический французский авиатор, которого на самом деле никогда не было, — поправил её Иван и повернулся ко мне: — «Дворцовый комендант» — вы ведь Воейкова, Андрей Михалыч, имели в виду? В ноябре того года он им ещё не был — анахронизм…»
«Увы, увы! — повинился я. — Верно, он был тогда всего лишь помощником Кавалергардского полка по хозяйственной части. Недодумал».
«Даже я этого не сообразил… Отдаю Ивану переходящий вымпел главного зануды!» — обрадовался Штейнбреннер под общие смешки.
«Заметьте, что мы ставили перед этим экспериментом несколько иную цель, — продолжил Сухарев, отмахнувшись от Альфреда. — Мы хотели выяснить, «что было бы, если…»! А вместо этого выяснили совсем другое: в данном случае никакого «если бы» не случилось. Замена Витте на императора тоже не поменяла итоговую сумму и не поправила дело».
«Да! — согласился Герш. — Потому что мы исследуем альтернативные ветки реальной истории, а не пишем научную фантастику в стиле «Илья Муромец выхватил из кармана бластер» и «Лёд Чудского озера не выдержал веса тяжёлых танков Тевтонского ордена»!»
«А я разве спорю? — возразил Иван. — Вопрос, в том,
почему оно не случилось, в чем причина: только ли в личных качествах политиков и властителей того времени…»
«Конечно, в личных! — выкрикнула Лина. — «Морж»-то не хотел договариваться по-нормальному! За одно слово зацепился! «Конституцию» ему принеси на блюде, а то он «Основные законы» кушать не станет, невкусно, обляпается! И ещё севрюжину с хреном!» Ваш покорный слуга до того и не знал, что Лина, оказывается, способна процитировать Салтыкова-Щедрина.
«В отличие, видимо, от товарища Ленина, который не был таким разборчивым?» — с иронией поинтересовался Штейнбреннер.
«Государь тоже оказался в этом диалоге слаб, — холодно произнесла Настя. — Он привёл тысячу красиво звучащих причин, почему не готов искать компромисса с земским элементом и даровать всеобщее избирательное право, говорил о совести, долге, Господе Боге, но, по сути, в самом конце разговора он ушёл от ответственности, свернулся клубком, словно ёж, выставив колючки равнодушной вежливости, как он всегда делал… и сейчас тоже продолжает делать».
«Я не верю, что ты это говоришь, Аликс!» — вдруг воскликнула Лиза Арефьева, и её одинокий неожиданный вскрик заставил нас всех примолкнуть.
Встав, девушка прошла несколько шагов до Альфреда, сидевшего в складном стуле перед всеми нами на правах лектора и героя дня, и встала за его спиной.
«Какая гигантская тяжесть лежала на моём царственном зяте! — произнесла она. — Он мог многого не понимать, он делал ошибки, как делают их все люди, но разве хоть кто-то из вас, здесь сидящих, оказался прозорливей? Павел Николаевич, вы должны были облегчать эту тяжесть, а не защищать свои собственные фантазии ценой жизни тысяч и тысяч русских людей!»