Борис Гречин – Евангелие Маленького принца (страница 4)
Когда дочь заболела, Кристина лечила её теми же лекарствами, что и меня, благо она могла дойти до аптеки и у нас на руках были все рецепты. Мира переносила болезнь стойко, но симптомы с каждым днём становились всё более пугающими. Одну ночь жена почти не спала, а наутро пришла ко мне в комнату, чтобы сказать: ей кажется, пора вызывать неотложку. Я сел на кровати, и некоторое время мы сидели молча, не решаясь принять окончательное решение.
Я произнёс какой-то довод против: мол, в ковидных госпиталях врачи сбиваются с ног, а больные сидят друг у друга на головах. Слабым этот довод был и слабо прозвучал.
– У них на крайний случай хотя бы есть аппараты искусственной вентиляции лёгких, – измученно возразила Кристина. – А у нас что?
Я, закрыв глаза, кивнул. Кристина ушла на кухню и с кухни вызвала «скорую помощь».
Это произошло пятнадцатого мая, в конце рабочей недели. Четвёртого июня, в четверг, дочь умерла от двухсторонней пневмонии. Ей ещё не успело исполниться семи.
6
После я узнал, что от всех детей, заболевших новым вирусом, в России умерло лишь пять тысячных процента: какие-то несколько сотен на всю страну. Увы, это знание не утешало… Впрочем, Мира скончалась не от самого вируса. Её пневмония была, скорее всего, бактериальной. Она развивалась в ослабленном организме рядом с вирусом, параллельно ему. Будь диагноз более точным, будь антибиотики назначены вовремя, нашу дочь можно было бы спасти – кто знает?
Или, напротив, её нельзя было бы спасти в любом случае. Что толку гадать сейчас? Тот год прошёлся по многим семьям, не в одной есть похожая история, поэтому книга, которую я сейчас пишу, не приглашает к медицинской дискуссии и не призывает возмущаться действиями врачей.
Сразу после гибели Миры мы с женой отдалились друг от друга. Во-первых, мы боялись потревожить один другого лишний раз и обращались друг с другом так же бережно, как обращаются с тяжёлым больным. Во-вторых, нам не очень хотелось разговаривать. Наконец, каждый из нас, предположительно, винил самого себя – и, может быть, втайне также винил другого.
Помню, что в какой-то момент я бросился читать всё об этом отвратительном вирусе, чтобы выяснить, действительно ли он имеет искусственное происхождение, правда ли он – биологическое оружие, склёпанное в американских биолабораториях. Моя голова была полна цифр, цитат из статей, картинок белковых шипов, кадров расследований или, быть может, псевдорасследований. Мнение, к которому я пришёл, стóит, пожалуй, оставить за рамками книги: я, во-первых, не биолог и не могу с достоверностью судить о том, что прочитал; во-вторых, всё моё тогдашнее состояние слишком напоминало горячечный бред, чтобы надеяться на точность и непредвзятость моих выводов. Да и, самое главное, важно ли это было в нашем случае? Краем ума я понимал бессмысленность моих поисков и тогда, а всё же не мог остановиться.
Кристина пошла по другому пути, ударилась в иную ненормальность. Ей казалось, что мы совершили некий «грех»: во-первых, назвали дочь нехристианским именем, во-вторых, не крестили её в младенчестве, в-третьих, неправильно её развивали, давали её уму преждевременную пищу, и она, бедняжка, надорвалась. Странно это всё звучало, учитывая, что раньше-то моя жена не была активной православной прихожанкой (ну, а разве
Наши «помешательства» были слишком разного характера, и оттого однажды мы поссорились по-настоящему, самым прозаичным и пошлым способом: громко, со взаимным бросанием обвинений – чего за все годы брака никогда, кажется, не делали. Я, кричала мне Кристина, мог бы хотя бы год-два подождать со своим богомерзким «Демоном»! Само название мне не подсказало, что это не детское чтение, нет? Ты, кричал я ей, могла бы позвонить матери, чтобы она забрала ребёнка, или могла бы сама переехать к ней на время, а не заправлять нам арапа про весенний грипп! («Заправлять арапа» – экая вульгарщина! Где вы, уважаемый Олег Валерьевич, набрались этой пошлости?)
На следующий день мы успокоились, извинились друг перед другом – и после этого примирения с ещё большей деликатностью относились один к другому, как следствие – разговаривали ещё меньше.
Мы были похожи на двух деловых партнёров, которые затеяли совместный проект – а проект прогорел, и вот каждому из этих двоих неловко первому заговорить о том, что пора бы, пожалуй, остановиться, поделить не тронутые крахом активы, разойтись по-хорошему…
Мои читатели – если, повторюсь, у этой книги они вообще будут – мне, пожалуй, скажут: прагматичный и буржуазный дух нашего союза красноречиво свидетельствует о том, что никакой подлинной любви не было ни с той, ни с другой стороны. Ведь, продолжат они, большинство браков переживает смерть ребёнка, даже становится крепче. Очень ценные рассуждения, спору нет, которые также очень легко сделать со стороны. Вздор, полный вздор! – включая и мысль про отсутствие любви. Есть любовь долготерпеливая, мужественная, героическая, а есть любовь хрупкая, оранжерейная, и наша просто оказалась из последнего разряда. То, что случилось с нами, было хоть и не чрезмерно тяжёлым, но всё-таки сверхобычным испытанием для двух совершенно обычных людей. Эти два обычных человека, которые себе казались взрослыми, эти два по существу ребёнка не справились с тем, что свалилось на них, повели себя именно как дети – а перед лицом чего-то, что называю Невидимой Жизнью, мы почти все дети. Да, можно сделать двум детям строгий выговор: зачем-де они не оказались более взрослыми? Но угомонитесь, педагоги: дети и так уже достаточно наказаны.
Примечательно, что мне не приходила в голову даже мысль о разводе – до того момента, пока жена не вошла в мою комнату (мы после смерти дочери так и спали в разных комнатах) и не предложила поговорить.
Это был очень утомительный, изматывающий, не дающийся в руки разговор, с отводом глаз, недомолвками, начатыми и не законченными фразами. Кристина намекнула, что, дескать, на её горизонте появился другой человек. До сих пор не знаю, правду ли она сказала или просто пыталась облегчить расставание. Я всё же привёл несколько доводов в пользу сохранения брака. Помнится, я даже предложил, чтобы мы повенчались, коль скоро всё дело в том, что над нашим союзом витает «духовное неблагополучие» или там «отсутствие благословения». Кристина только как-то ознобно передёрнула плечами, услышав это – и сидела молча, а потом вдруг ударилась в слёзы, и сквозь эти слёзы я расслышал, как гадко она себя чувствует, потому что я-то делаю всё как нужно, как правильно, просто как образцовый муж, а ей всё равно не хочется… Ну, разве можно спорить с «не хочется»! Насильно мил не будешь. Хотя, помнится, Алексей Александрович Каренин именно с «не хочется» своей жены и спорил, сопротивлялся ему как мог. Но он-то был чиновником в ранге министра, то есть человеком априори выдающимся, а я – всего лишь юрист широкого профиля в русской провинции: моих воли и ума не хватило, чтобы стать кем-то ещё. А ведь даже у него так ничего и не получилось. Куда уж мне было пытаться?
Наша двухкомнатная квартира была куплена в ипотеку, срок которой истекал в марте 2021 года (так быстро она заканчивалась из-за большого первоначального взноса). Мы дождались последней выплаты, продали квартиру и разделили сумму пополам. Я почти сразу купил однокомнатную, взяв сравнительно небольшой кредит, который сейчас уже погасил. Кристина тоже, кажется, купила себе квартиру или комнату, о чём однажды обмолвилась. Подробностей она не рассказывала, а я посчитал бестактным спрашивать.
Мы обошлись без суда, разойдясь через ЗАГС, что называется, полюбовно. На мою машину Кристина не претендовала. Да и то: едва ли многое удалось бы выручить за продажу восьмилетней Daewoo Nexia.
7
Вскоре после развода на меня навалилась глухая тоска. Надо было работать, чтобы выплачивать заём, да просто чтобы не умереть с голоду – и с этим я худо-бедно справлялся. Ничего больше не хотелось: ни заниматься спортом, ни осваивать новые хобби, ни читать, ни искать новых знакомств. Какое-то время я бездумно смотрел короткие видео в Сети, листал новостную ленту. Но и это тоже вдруг расхотелось делать. Дурная привычка иссушила себя сама, пересохла и отвалилась, как подрезанная ветка дикого винограда на кирпичной стене.
Чем я занимался в нерабочее время? В иные дни выезжал на машине куда-то за город, находил безлюдное место, сидел на складном стуле для рыбалки, глядя перед собой, пил кофе из термоса. Иногда я делал то же самое, но на электричке: толпа людей создавала какую-то иллюзию жизни. У меня возникали случайные разговоры с попутчиками, которые (и которых) я забывал почти сразу, как выходил из вагона. Иногда сил не было даже на это: я лежал на кровати, смотрел в потолок, следил за обрывками мыслей: они текли, не связываясь одна с другой.