Борис Гречин – Евангелие Маленького принца (страница 1)
Евангелие Маленького принца
Борис Сергеевич Гречин
© Борис Сергеевич Гречин, 2024
© Фостер Тим, фотографии, 2024
ISBN 978-5-0064-0693-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Текст, который лежит перед читателем, является попыткой рассказать о моём знакомстве с замечательным, выдающимся человеком необычных талантов и особенной глубины: качество, очень редкое для нашего мелкого времени. Художественная проза – нечто вроде повести или романа – сейчас кажется мне лучшей формой для такого отчёта. Так ли это на самом деле, я, увы, не знаю.
Против художественной формы говорит её легковесность. Кто только сейчас не пишет прозы! Число пишущих давно перевалило за число читающих, и надежда на то, что мой «художественный отчёт» прочитают многие, крохотная. Но ведь я пишу в основном для себя. Или не только для себя? Правильнее будет сказать: для немногих. Примерно так, видится мне, для очень немногих записывались первые Евангелия, и читались они тоже в узком кругу, в каком-нибудь римском подвале…
(Какое нескромное сравнение! Собирался его вычеркнуть, но подумал, что лучше оставить, или кто-то подумал это за меня. Видимо, написание прозы сродни магии: вначале вы наивно считаете, что будете повелевать воображаемыми людьми, царствами и континентами, а потом вокруг вас летают одушевлённые предметы и всяческие страшилища, вы же ничего не понимаете и только с оторопью наблюдаете эту пляску.
Сравнение с первыми Евангелиями – вызывающее, но сейчас, после того, как его выронил, я уже не могу им самостоятельно распорядиться, потому что оно
Если писательское дело сродни магии, то я – плохой маг, маг, который не знает заклинаний, и это – второе соображение против моей затеи. Моя писательская квалификация явно недостаточна. Я умею связно и грамотно излагать факты и мысли на русском языке: в конце концов, это часть работы юриста. Но у меня нет никакого представления о так называемых художественных приёмах, тем более нет никакого навыка последовательно их использовать. (Использует ли их кто-нибудь из больших писателей последовательно и сознательно, или это – один из тех мифов, ответственность за создание которых лежит на средней школе? Вопрос, на который мне никто не даст правдивого ответа, хотя, конечно, ответов можно найти сколько угодно, на любой вкус.)
Скажу больше: если бы у меня и был навык в обращении с фигурами речи, мне было бы даже противно украшать ими своё почти документальное повествование.
Почти, но, выходит, не совсем, не зря же я в прошлом предложении написал это «почти». Мой рассказ будет стремиться к наибольшей возможной точности и достоверности, но не может её обещать. Мои способности ограничены: боюсь, мне до сих пор непонятно многое из того, что случилось со мной в последний месяц (неполный месяц: июнь ещё не закончился). Рассказу десятилетнего ребёнка о запутанном судебном процессе едва ли можно верить полностью, хоть сам этот ребёнок и будет убежден в том, что он всё передал слово в слово, да и как иначе, ведь он – уже зрелая и ответственная личность. Как хорошо, что я вижу сейчас: можно быть «зрелой и ответственной личностью» в нашем обыденном мире, а в другом мире – даже не подростком, а кем-то вроде младенца.
Месяц назад я не видел даже этого, хотя, наверное, предчувствовал. Предчувствовал ли?
Все важные для меня недостатки художественной прозы по сравнению с, например, дневниковыми записями названы, а я всё-таки продолжаю. Значит, в ней есть и достоинство. То, что является недостатком – легковесность, необязательность, – оказывается и достоинством. Стóит мне произнести это стандартное писательское заклинание, единственное, которое я пока разучил – «Все имена и герои вымышлены, все совпадения случайны», – и я могу не бояться ничьих упрёков в искажении совершившегося. Для читателя всё, что я пишу, –
(Но ведь сам для себя я не могу отклониться от правды: это будет бесчестным поступком, даже если никто, кроме меня, не обнаружит эту бесчестность. Не могу – а при этом и сам не знаю окончательной правды, да и кто может похвастаться тем, что знает? Пилат с его вопросом и с его развитым юридическим сознанием это, кажется, хорошо понимал. Вот, теперь откуда-то взялся Пилат, о котором я, честное слово, за миг до его появления даже не думал, явился и нахально уселся посередине этого абзаца на своём трёхногом табурете или на чём там сидели римские прокураторы. Писательство – адское занятие, и, видимо, ещё не раз пожалею, прежде чем дойду до конца.)
Птица зимородок с её длинным тонким клювом иногда врезается в дерево и застревает в нём. Так и я: не успел пролететь и двух страниц, как уже застрял в своих мыслях о том, как писать, для чего и для кого это делать. Единственный выход – поскорее переходить к началу моей истории. Однако перед собственно её началом вынужден сказать несколько слов о себе самом. Не то чтобы моя скромная персона может быть интересной читателю – я и самому себе не очень интересен, – а просто так, кажется, принято. Умения у меня в этом новом деле немного, оттого буду следовать сложившимся традициям.
2
Меня зовут Олег Валерьевич Поздеев, мне тридцать девять лет («…И я алкоголик», – подсказывает мне насмешливый ум, но нет: никаких по-настоящему пагубных привычек у меня никогда не было. Не считать же общую бесцветность личности пагубной привычкой. А я действительно бесцветен? Другие люди по-разному отвечают на этот вопрос.)
Я являюсь юристом общего профиля в федеральной юридической компании с названием «Восход», имеющей представительства почти во всех крупных городах. Вы можете обратиться к нам и воспользоваться нашими услугами, впрочем, это упоминание не является рекламой, а к дальнейшему рассказу место моей работы не имеет никакого отношения. До «Восхода» я работал юрисконсультом в крупной частной клинике, а до того – на аналогичной должности в муниципальной поликлинике.
Я почти люблю свою теперешнюю работу, в основном за разнообразие задач и обязанностей: оно не даёт мне ни заскучать, ни заржаветь, ни скатиться в тупую рутину. В любом случае, я стараюсь делать её добросовестно, и в фирме я на хорошем счету.
Пару лет назад я думал об аттестации на статус адвоката и открытии собственного адвокатского кабинета. Я и сейчас не распрощался с этими планами полностью, но, видимо, придётся с ними повременить…
Я живу в однокомнатной городской квартире, купленной мной после развода, и езжу на работу на десятилетней Daewoo Nexia, одной из трёх рабочих лошадок современного офисного пролетариата (другой считают Renault Logan, а третьей – «Ладу Гранту»). Мои коллеги уже несколько раз сказали мне, что моя машина «ниже моего статуса», но меня эта старушка пока полностью устраивает. На случай внезапного увольнения у меня в банке на депозите лежит финансовая подушка, примерно равная моему окладу за полгода.
Словом, я самая обычная «офисная креветка» (вот моё первое сравнение, первая «фигура речи», над которой настоящие литературные мастера только посмеются), совершенно заурядная личность, незаметная часть людской массы, кто-то, о ком мне самому и в голову бы не пришло писать роман. Да и никому бы не пришло в голову, разве только некий новый Гоголь захотел бы меня сделать новым Акакием Акакиевичем. Нет, неправда: чтобы быть Акакием Акакиевичем, нужна какая-то особая согнутость перед жизнью, так чтобы униженность доходила до настоящего удовольствия. Акакий – маленький человек, а я – средний, и комплексами в отношении своего имени я тоже никогда не страдал.
Вероятно, крупному писателю даже маленький человек интереснее, чем средний: этот безнадёжный тупик духа, «киевский мещанин» и убийственный в своей пошлости обыватель. Наверное, это именно про меня и людей вроде меня пролетарский поэт предлагал: «Скорее головы канарейкам сверните, // Чтоб коммунизм канарейками не был побит!» Вот уж спасибо, danke schön (в школе я учил немецкий). Канарейки у меня, кстати, никогда не было (была в детстве собака, о ней расскажу где-нибудь дальше), и о реставрации коммунизма я тоже не мечтаю: при нём, глядишь, каждому третьему лишённому героических порывов обывателю и правда свернут голову. Социализм с человеческим лицом – другое дело, но его государство построит и без моих ценных советов. На всех прошедших выборах я голосовал за действующего президента, дай Бог ему здоровья. Пишу последнее с лёгкой иронией, но без всякого сарказма, озлобления или горечи.
Думаю, что люди, подобные мне, не интересны никакой литературе, ни бульварной, ни большой. (Замечаю, что повторяюсь, и беспомощно гляжу на этот повтор, не зная, как от него избавиться, чтобы не обрушить прошлый абзац. Наверное, настоящие писатели избегают повторов инстинктивно, механически.) Тому, что я всё же продолжаю писать этот текст, есть лишь одно оправдание: он – не обо мне. Сравнение с настоящими Евангелиями действительно очень нескромно, но разве в Евангелии от Матфея много сказано о Матфее? А ведь Матфей был всего лишь сборщиком налогов: профессия вроде моей, вполне себе «офисная» и невыразительная. (Забыл сказать, что в начале своей карьеры я всерьёз рассматривал службу или в налоговой, или в таможне. Решись я на последнее, стал бы сейчас, наверное, уже майором таможенной службы.) Вот хотя бы этим первый евангелист мне близок. В моей квартире есть «красный угол», и небольшая иконка слева от Спасителя – образ Левия Матфея. Одно время я почти стыдился своего красного угла и убирал его перед приходом гостей, а теперь перестал так делать. Гости смотрят на образ Спаса, иногда меняются в лице, но ничего не говорят. Впрочем, не то чтобы у меня много гостей…