Борис Горбатов – Непокоренные: Избранные произведения (страница 64)
— А про это… — тихо говорит он, — в деревне и не поверят!..
Оно проходит, это освобожденное Слюсаревыми человечество, шумно радуясь свободе и жизни.
Они идут пешком…
Катят на велосипедах…
Собираются в большие и многонациональные обозы…
Едут в крытых фургонах…
В извозчичьих фаэтонах с фонарями…
В старинных свадебных каретах…
Два хохочущих француза едут… на катафалке и пьяно поют марсельезу.
Черный катафалк проплывает через толпу…
Все, на чем можно ехать, двигаться, везти свой небогатый скарб, — все использовано.
Идет женщина с детской коляской, но в коляске не ребенок, а чемоданчик.
Пьяные американские солдаты волокут бечевою… гроб.
В гробу (из разбитого немецкого бюро похоронных процессий)… огромное множество бутылок.
…Шумно проходят освобожденные люди.
На перекрестке, прислонившись спиной к столбу, стоит корреспондент Автономов и жадно записывает в блокнот все, что видит.
По привычке он бормочет про себя:
— На дорогах Германии сейчас невозможно встретить человека без национального знака. Освобожденные люди гордо утверждают свою национальность. Они не хотят, чтобы их принимали за фашистов.
А мимо него проходит и проносится толпа…
Национальные флаги полощутся над обозами. Флаги над домами.
Флаги на фургонах.
Флажки на велосипедах… в дугах и даже в гривах лошадей…
Американский солдат нашил на шинель, на спину большое звездное американское знамя.
Французы идут колонной, несут впереди свой трехцветный флаг.
Чудом уцелевшие евреи — их единицы — носят знаки, которыми их клеймили немцы (желтая повязка с шестиугольной звездой) — клеймо мученичества…
«Горькая ирония судьбы, — записывает Автономов. — Теперь немцы завидуют евреям».
Только одна национальность в побежденной Германии не подымает своих национальных флагов — сами немцы.
Они высовывают из своих окон белые тряпки, полотенца, простыни — знак капитуляции.
Они носят белые повязки — знак смирения, мольба о пощаде.
Им никто этого не предписывал, — они сделали это сами.
«Отныне вот он, фашистский флаг — капитуляция», — записывает Автономов.
А мимо Автономова все проходят и проходят люди.
Пожилые датчане с портфелями и рюкзаками…
Английские солдаты навеселе. Хриплыми голосами поют они «Типеррери».
Американцы из парашютных войск.
Француз-математик в роговых очках и ботинках, подвязанных бечевкой…
К Автономову подходит Иван Слюсарев.
— Здравия желаю, товарищ корреспондент! — рапортует он. — Записываете?
— Записывать не успеваю! — усмехается Автономов. — Интересно, а? — Он показывает блокнотом на толпу.
— Ничего, — сдержанно отвечает Слюсарев и откашливается в кулак. — Извиняюсь, спросить хотел, а вы иностранные языки знаете?
— Нет. Не знаю.
— Да. Жаль.
— А что? Поговорить хочется?
— Как же!
Слюсарев долго смотрит на толпу, проплывающую мимо.
— Вавилон. Чисто Вавилон! — говорит он. — Смешение языков! — Вздохнул. — А поговорить с ними надо!
Проходит мимо группа американских солдат. Увидев русских военных, они приветственно машут пилотками.
Подходят.
И один из них, молодой, краснощекий, словно он не из плена, а с курорта, говорит на ломаном русском языке, улыбаясь при этом во весь рот:
— Дравствуй! Русский. Ура. Спасибо.
— Здравствуй, здравствуй! — обрадовался Слюсарев. — Понимаешь по-русски-то?
— Мало-мало. Не хорошо. Мой батька был украина… Польтава. А? Хорошо?
— Очень хорошо! А вы что же, тоже полтавские?
— Но, но… Я не Польтава! I was born in Лос-Анджелес. Я пришел на свет в Лос-Анджелес… Калифорния. I have a mather… маму… Я имею девойку там. Я иду жениться.
— А! Невесту, значит, имеешь? Хорошо!
— Хорошо? — смеется американец.
— Хорошо. Вери гуд, — отвечает убежденно Слюсарев. — Небось соскучилась по тебе твой девойка. А? Хорошая у тебя невеста-то?
— О да. She have. Она имеет… как это? A shop… Она торгует мало-мало… делает деньги…
— Ишь ты, капиталистка, значит. Как же зовут твою девойку?
— Энибелл.
— А тебя как же?
— Микаэл Когут.
— Как, как? Михаил Когут? — удивился Автономов.
— О, yes! Михаил Когут.
— Американец Михаил Когут! — захохотал корреспондент.