Борис Горбатов – Непокоренные: Избранные произведения (страница 66)
Визжат гиены.
Лежат пони. Голодные глаза их полны слез.
Вцепились в прутья клеток обезьяны.
Людей вокруг нет.
Слон вдруг поднял хобот совсем высоко и протяжно затрубил.
— Да они же голодные! — догадался Слюсарев. Скинул мешок, порылся в нем, вытащил буханку хлеба.
И тогда из полусумрака конюшни выступил человек. Он в грязной униформе, тощий, беспокойный, с обвислыми, унылыми усами. Жадными глазами смотрит он на хлеб, но молчит.
Посмотрел на него и Слюсарев.
Ничего не сказал.
Разломил буханку надвое.
Протянул человеку хлеб.
Вторую половину отдал слону.
И человек и слон жадно схватили хлеб.
Едят.
Слюсарев смотрит.
А человек с обвислыми усами, откусив хлеб, говорит:
— Спасибо.
— А! Понимаешь по-русски?
— Не.
— Ты кто?
— Чех.
— А это цирк?
— Так есть.
А Савка все разглядывает зверей.
— Гляди, Иван! — говорит Савка, показывая на гиену. — Ну до чего ж похожа на Геббельса… чисто Геббельс!
— А ты Геббельса видел? — усмехается Слюсарев.
— А вот поймаем в Берлине, в клетку посадим, поглядим…
Гиена воет пронзительно и злобно.
Слюсарев продолжает разговор с чехом:
— А люди тут есть?
— Есть.
— Какие же люди?
— Артистки. Французы, немцы, швейцарцы, бельгийцы, югославы, чехи, болгары, поляки…
— Полный интернационал, словом? Ну-ну! Ну веди, покажи!
Чех ведет их из конюшни через двор.
Мимо фургонов в дом.
Они подымаются по грязной парадной лестнице.
В бельэтаже на дверях надпись по-русски:
Слова «швейцары — нейтралы» трижды подчеркнуты.
Чех хочет постучать в дверь, но Слюсарев его останавливает.
— Что ж людей беспокоить? Да еще нейтральных! — усмехается он, показывая на надпись.
Они идут по лестнице дальше.
— Тут французы. Тут бельгийцы. Тут голландские артисты, — показывает чех на двери квартир.
— А братья-славяне где? — спрашивает Савка.
Чех усмехается.
Он остановился. Потом молча показал пальцем вниз и вверх.
— Где? — не понял Слюсарев.
— А-а! — догадался Савка. — В подвале и на чердаке.
— Ишь ты! — усмехнулся Слюсарев. — Значит, выходит, и в цирках Гитлер ввел «новый порядок». Высшая раса и низшая раса. Эх вы, Европа! Допустили! Ну покажи!..
Они подымаются на чердак.
Здесь актерское общежитие.
Нары в три этажа. Грязь. Керосиновая лампа. Примус. Огрызки еды на столе.
Навстречу подымаются с нар, выходят из углов артисты разных жанров. Дрессировщики и атлеты, клоуны и акробаты, жонглеры и канатоходцы, певицы и цирковые танцовщицы. Они одеты пестро, причудливо, своеобразно; и их национальность, и жанр, и возраст, и вкус — все отразилось в костюме.
Они восторженно встречают советских воинов.
Кричат.
Аплодируют.
Музыканты ударили в барабан.
Они искренни, все эти оскорбленные и униженные Гитлером люди, освобожденные сейчас Красной Армией.
Они впервые видят советских воинов.
Кончились страшные дни бомбежек, голодовки, немецкого произвола.
Они кричат об этом радостно и восторженно.
Ничего нельзя разобрать. Только отдельные слова: «Красная Армия», «Спасибо», «Ура», «Славяне»…
Оглушенные и смущенные стоят Савка и Слюсарев.
На шум вдруг приходят французы.
Они все с красными галстуками. Выстраиваются в дверях, подымают кулаки, кричат: «Рот Фронт! Виват!» — и бросаются к русским.