Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 67)

Вопрос о кандидатуре королевича тем самым не снимался с повестки дня (в сохранившемся кратком пересказе послания читаем, что с приездом королевича Ляпунов выражал готовность лично прибыть в Москву и засвидетельствовать ему свою преданность)[1202], но и Боярской думе, и Сигизмунду III, и его окружению ясно давалось понять, что, если они хотят видеть на русском троне польского принца, то королевичу следует поскорее приехать в Москву, а королю отказаться от попыток управлять Россией. Опасность для бояр и Сигизмунда III не ограничивалась отпадением Рязанской земли. Как сообщали бояре королю, Ляпунов «воевод и голов с ратными людьми от себя посылает и городы и места заседает, и в городех дворян и детей боярских прельщает»[1203].

В краткой записке о событиях в России сообщается, что перед тем, как обратиться к боярам, Ляпунов с отрядом посетил Калугу[1204]. Неудивительно, что, принеся присягу на верность Владиславу, жители Калуги и находившееся в городе отряды служилых людей и казаков заявили, что до приезда нового государя не будут подчиняться московскому правительству. Его посланец кн. Ю. Н. Трубецкой был вынужден бежать из города[1205].

Распространявшаяся по стране кампания неповиновения создала большие трудности при снабжении продовольствием польско-литовского войска в Москве. В новой грамоте, отправленной к королю с ловчим Иваном Ром. Безобразовым[1206], бояре сообщали, что в Москву привезли мало продовольствия, так как одни места разорены, а в других «посадские и волостные люди отвечают, что живности полякам и литве давать не хотят», и «польским и литовским людям почал быть недостаток и нужда великая»[1207].

Вслед за обращением к Боярской думе Прокопий Ляпунов стал рассылать по стране воззвания, в которых уже был поднят вопрос о переходе от неповиновения к активным действиям. Текст воззвания попал в руки Александра Госевского около 20 января н. ст., когда грамоту передал ему один из людей круга М. Г. Салтыкова, кн. Василий Фед. Масальский, находившийся с военным отрядом в Муроме: он задержал рязанских детей боярских, которые везли грамоты Прокопия и всех рязанских «чинов» в Муром и Нижний Новгород[1208]. Грамота в Нижний Новгород сохранилась в польском переводе[1209]. После вступления, в котором говорилось о несчастьях, постигших Русскую землю, и о заключении августовского договора, составители грамоты излагали свое понимание этого документа. Владислав, по этому соглашению, должен быть принять православие, чтить церковь и править страной, как прежние московские государи: «И никаким способом обычая нашей земли не отменять и польским людям в Московском государстве не быть». Эта вступительная часть грамоты — еще одно яркое свидетельство того, какие ожидания связывало русское общество с августовским договором. Однако, констатировалось далее в тексте грамоты, договор не был выполнен, и возникла опасность подчинения иноземной власти и утраты истинной веры. Главные свои обвинения рязанцы направляли не против польского короля (как следовало ожидать), а против «первых людей Московской земли», которые, прельстившись суетной славой мира сего, отступили от истинной веры, «приложившись к западным». Они — подобны Иуде, подобны волкам в овечьей шкуре, которые бросаются на свою паству, чтобы ее погубить. Беспрецедентная острота этих обвинений показывает, как низко пал авторитет московского правительства, послушно подчинявшегося Сигизмунду III. Составители грамоты призывали всех православных христиан объединиться и совместно выступить против «противных спасению нашему неприятелей Бога». В отличие от основной части документа, выдержанной в стиле высокой риторики, изобилизующей выражениями и цитатами из Писания, заключительная часть, содержащая конкретные предложения, написана языком, близким к языку деловых документов. Прокопий Ляпунов призывал идти «всей землей к царствующему граду Москве»: там «все православные христиане, вся земля Московского государства, учиним совет, кому быть на Московском государстве государем».

Идея похода к Москве была, очевидно, заимствована из патриарших грамот, как и возможная цель похода. Но П. Ляпунов был еще далек от непримиримой позиции патриарха. Этот шаг не означал еще полного отказа от кандидатуры Владислава. В грамоте говорилось, что если король выведет свои войска из России, пришлет королевича в Москву и согласится на его переход в православие, то «мы ему, государю, вся земля рады и крест ему, государю, целуем». Однако составители грамоты не исключали того, что развитие событий может пойти совсем по другому пути. Если король, говорилось в ней, «захочет силой своей нас подчинить без правды, изменив своему крестному целованию», то против него выступят «все православные християне», «все края Российской земли». По мысли создателей грамоты, «вся земля», отказав в повиновении московскому правительству, должна была, собрав под Москвой свое войско, поставить Сигизмунда III перед четким выбором: или возведение его сына на русский трон в соответствии с условиями, предложенными русскими послами под Смоленском, или война со всем другим обществом, которое отдаст предпочтение другому кандидату.

21 января н. ст. А. Госевский информировал Сигизмунда ІІІ о мерах, принятых им для подавления возникшего на Рязанщине локального очага восстания. В Рязанскую землю он направил полк во главе с М. Струсем, но сам признавал, что этот полк слишком мал, чтобы добиться успеха. Положение серьезно улучшилось бы, если бы к нему присоединились войска Я. П. Сапеги. Госевский дважды писал к нему, предлагал выступить против Рязани, обратились к нему и бояре[1210]. Как сообщал позднее сам Я. П. Сапега, 14 января он получил от бояр из Москвы грамоту «с великим прошением», чтобы «шел на рязанские места»[1211]. Бояре также пытались направить против Ляпунова находившегося в Туле Ивана Заруцкого[1212].

В королевском лагере под Смоленском сведения о начавшихся волнениях восприняли первоначально с известным удовлетворением. Происшедшее воспринималось как возможность подавить последние очаги недовольства в стране и тем окончательно упрочить власть Сигизмунда III[1213]. «Не перестаем, — писал король 8 февраля 1611 г. Я. К. Ходкевичу, — стараться о том, чтобы эта едва ли не последняя сила здешних изменников могла быть людьми нашими как можно скорее уничтожена и подавлена»[1214]. 27 января король сам обратился к Я. П. Сапеге, предлагая ему двинуться на Рязань[1215]. Туда же был направлен 3-тысячный отряд казаков во главе с полковником Наливайко, разорявший ранее бывшие владения Лжедмитрия II на юге[1216].

Предпринятые шаги по большей части не принесли тех результатов, на которые рассчитывали. Полк Струся, по-видимому, не выступил в поход, так как не двинулось с места войско Я. П. Сапеги. Вместо того чтобы начинать серьезную войну, войско наемников, озабоченное тем, чтобы дороже продать свои услуги, стало вести переговоры, чтобы выяснить, не выплатит ли ему жалованье новый царь, которого выберут русские «чины»[1217]. Что касается Заруцкого, то он просто отослал «боярскую грамоту» в Рязань[1218]. Был осуществлен лишь набег казаков Наливайко на Рязанскую землю. Вместе с ним, по сообщению «Нового летописца», был послан отряд русских служилых людей во главе с Исаем Сунбуловым[1219]. Этот выходец из знатного рязанского рода, вероятно, должен был убедить местных служилых людей отказаться от поддержки Ляпунова. Прокопий Ляпунов был осажден в Пронске, и его выручил воевода Зарайска кн. Дмитрий Мих. Пожарский, пришедший на помощь, «собрася с Коломничи и с Рязанцы». После этого кн. Дмитрий Мих. Пожарский был отозван в Москву, а на его место послан Никита Дм. Вельяминов[1220]. Посылка в небольшой городок воеводой боярина и одновременно человека, принадлежавшего к кругу сторонников М. Г. Салтыкова, показывает, какое значение придавали в Москве сохранению контроля над этим центром Рязанской земли. Однако вряд ли Вельяминову удалось создать серьезные затруднения для Ляпунова.

Важным шагом по пути развития освободительного движения стало соглашение между рязанским дворянством и бывшими сторонниками Лжедмитрия II, не только теми, которые находились в Туле с Иваном Заруцким, но и теми, которые находились в Калуге с князем Д. Трубецким. Начало такому сближению положила, вероятно, поездка Ляпунова в Калугу. Свидетельством того, что в начале 1611 г. такое соглашение уже существовало, может служить написанная в это время грамота князей Юрия и Дм. Трубецких Я. П. Сапеге, где прямо указывалось, что «вся земля Российского государства в одном добром совете». В той же грамоте указывалось, что о полученных от Я. П. Сапеги предложениях князья писали в Тулу и Прокопию Ляпунову и ожидают приезда детей боярских от «Прокофья и от всей земли», чтобы обсудить ответ на предложения гетмана[1221].

Основой для соглашения послужили условия, изложенные Прокопием Ляпуновым в рассылавшихся им по стране грамотах, которые почти дословно пересказываются в грамоте князей: «А ныни мы всею землею о том же стоим, чтоб Жигимонт король… сына своего… на Московское государство… дал и сам бы от Смоленска отшел, изо всей бы земли Российского государства польских и литовских людей вывел, а земли пустошить и разорять не велел». Правда, о том, как поступит «вся земля» в случае отказа короля выполнить условия, в грамоте не говорилось[1222]. Составители грамоты с особым ударением подчеркивали, что позиция, которой они придерживаются, — это позиция всей страны: «За то, господине, встала вся земля, а от Московского государства нихто не отставает и дурна не заводит нихто»[1223]. Эти настойчивые утверждения позволяют предполагать, что объединение, во главе которого встал Прокопий Ляпунов, во второй половине января 1611 г. не ограничивалось только Рязанщиной и приокскими городами. Подтверждения этому обнаруживаются в самом тексте грамоты. В ней указывается, что для обсуждения предложений Я. П. Сапеги князья просили прислать представителей не только Ляпунова, но и «понизовых ратных воевод»[1224], что позволяет думать, что уже в это время к союзу Рязани и приокских городов присоединились и города Поволжья.