Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 69)

К началу февраля приобрел четкие очертания план похода на Москву, выработанный на юге. Здесь же был создан какой-то общий орган для руководства движением, так как, излагая Артемию Вас. Измайлову и Никите Васильевичу, воеводам Владимира, принятые решения, Прокопий Ляпунов ссылался на «приговор всей земли». Войска для походов на Москву должны были собираться в двух городах — в Коломне и Серпухове. Войска из Тулы, Калуги и северских городов должны были собираться в Серпухове, а войска из Владимира, Нижнего Новгорода, Рязани, Шацка — в Коломне. Из Шацка должно было подойти войско во главе с Иваном Кернозицким, а с ним «Мордва и Черемиса Луговая и Нагорная, и Темниковцы, и Алатарцы». Войско это было собрано на землях Среднего Поволжья, еще недавно подчинявшихся власти Лжедмитрия II. Таким образом, не только верховские города и Северская земля, но и земли Поволжья, стоявшие ранее на стороне Лжедмитрия II, присоединились к восстанию.

Прокопий Ляпунов принял меры к тому, чтобы занять оба города, где должны были собираться войска для похода. В Коломне, где Василия Бор. Сукина сменил воевода Иван Вас. Плещеев, как извещал Ляпунов владимирских воевод, уже находились «многие рязанские люди», а в Серпухов 1 февраля был послан с отрядом стрельцов из Переяславля голова Иван Можаров[1241].

Однако, несмотря на ссылки предводителя рязанцев на «приговор всей земли», принятые на юге решения не могли быть обязательными для городов на север от Оки. Здесь продолжали выполнять намеченный уже ранее план, по которому войска из замосковных и поморских городов должны были собираться во Владимире. Сюда пришли ратные люди из Мурома во главе с кн.

В. Ф. Масальским[1242], сюда уже 8 февраля из Нижнего Новгорода отправили «голов с сотнями», вслед за которыми должны были выступить главные силы, собравшиеся в Нижнем Новгороде[1243]. Сбор войск во Владимире не противоречил плану Ляпунова, но, как показывает дальнейший ход событий, собравшиеся во Владимире войска направились затем не к Коломне, а по «большой московской дороге» к Переяславлю-Залесскому[1244].

Все это показывает, что какого-либо единого центра, руководившего восстанием в целом, не существовало. По крайней мере, главные центры к северу от Оки, такие как Нижний Новгород или Ярославль, должны были договариваться с другими «мирами» о совместных действиях, не обладая по отношению к ним какими-либо средствами воздействия, кроме «доброго совета». Отдельным «мирам» приходилось самим принимать важные политические решения, собирая информацию о положении в стране и выясняя позицию соседей. Так, в Костроме, получив 7 февраля грамоту из Нижнего Новгорода о «добром совете», постарались договориться о «добром совете» с соседним Галичем, одновременно обратились в Вологду, добиваясь, чтобы вологжане не только прислали к ним «ратных людей», но и побудили Белоозеро и другие города «нас не подати, стояти вместе заодин»[1245]. Вместе с тем очевидно, что при всей раздробленности движения налицо было сильное стремление отдельных «миров» объединить свои действия на основе «доброго совета».

Как бы то ни было, несмотря на имевшиеся разногласия, была начата подготовка к походу на Москву, и целый ряд крупных городов перешел на сторону восставших без серьезного сопротивления[1246]. Все это не обещало ничего хорошего ни боярскому правительству в Москве, ни властям Речи Посполитой.

Если относительно конкретного плана действий существовали определенные разногласия, то в феврале 1611 г. была достигнута общая договоренность относительно целей движения. Договоренность эта отразилась в тексте «крестоцеловальной записи», по которой стали приводить к присяге население отдельных центров. Текст «записи» был прислан в Ярославль из Нижнего Новгорода, и 16 февраля по нему принесло присягу и население города, и прибывшие в Ярославль татары из Романова. Затем текст «записи» был отправлен из Ярославля в Вологду. При тексте этой грамоты текст «записи» и сохранился[1247]. Участники движения принесли клятву «от Московского государства не отстати, а королю польскому и литовскому креста не целовати и не служити и не прямити ни в чем… Московское государство от польских и литовских людей очищати». Так, главной целью движения провозглашалось освобождение от подчинения России иноземной власти и очищение русской территории от иноземных войск.

Вместе с тем даже в этой напряженной ситуации в обстановке всеобщего неповиновения, перераставшего в восстание, вопрос о возведении польского принца на русский трон еще не был окончательно снят с повестки дня. В заключительной части «крестоцеловальной записи» говорилось: «А буде король не даст нам сына своего на Московское государство, и польских и литовских людей с Москвы и изо всех московских и украинных городов не выведет, и из-под Смоленска сам не отступит, и воинских людей не выведет, и нам битися до смерти». Таким образом, участники движения были готовы выполнить свои обязательства, принятые по августовскому договору, и возвести королевича на русский трон, если бы такой ценой удалось добиться прекращения интервенции, вывода иностранных войск и сохранения территориальной целостности Русского государства. Тем самым перед правящими кругами Речи Посполитой еще в феврале 1611 г. оставался выбор: или выполнение условий августовского договора, или война со всем русским обществом.

Происходившее в стране не могло не оказать влияния на позицию Боярской думы. В сложившейся ситуации вынашивавшиеся тайными сторонниками Сигизмунда III планы похода на Москву стали нереальными. Решительный перевес получили взгляды тех, кто связывал надежды на восстановление традиционного порядка (с Боярской думой как верховным органом власти в стране) с приходом в Москву нового государя. В возможно более быстром приезде этого государя бояре видели единственный выход из создавшейся ситуации. Его приезд опроверг бы распространявшиеся Ляпуновым слухи об опасных, направленных против России замыслах короля и привел бы к прекращению волнений. Через своего посла ловчего Ивана Ром. Безобразова Дума просила как можно скорее прислать в Москву Владислава[1248].

Происходившее в стране вызывало глубокое беспокойство и наместника Сигизмунда III в Москве Александра Госевского. Уже в середине января 1611 г. он писал, имея в виду недавние планы похода короля в Москву: «Я теперь из-за такой перемены в людях предостерегаю и прошу ради Бога, чтобы сюда король его милость без королевича не ехал, ибо, если бы без королевича приехал, несомненно, должно бы дойти до великого и неисчислимого кровопролития»[1249]. К началу февраля в лагере под Смоленском было уже хорошо известно и о размахе начавшегося восстания, и о требованиях восставших[1250]. Тогда же прибыли послы от Боярской думы с просьбой как можно скорее прислать в Москву королевича.

Король и его советники оказались перед трудным выбором. Войска для того, чтобы попытаться силой подавить восстание, в их распоряжении не было, а посылать королевича в Москву и выполнять условия августовского договора они также не собирались. Выход из положения видели в обращении к дипломатическому искусству С. Жолкевского. Уже 16 января 1611 г. более близко знакомый с положением дел в стране А. Госевский просил гетмана скорее приехать в Москву, так как без него удержать город не удастся[1251], об этом же он постоянно просил и короля[1252]. Добивалось как можно более скорого приезда гетмана в Москву и само находившееся в столице войско, ходатайствуя об этом у короля[1253]. Об этом же просили гетмана король и сенаторы[1254]. Так как о каких-либо серьезных переменах политической линии речь не шла, очевидно, имелось в виду, что гетман благодаря своему дипломатическому искусству и связям, которые он приобрел в русском обществе, сумеет успокоить население новыми обещаниями относительно скорого приезда королевича. Гетман, однако, решительно отказался, ссылаясь на нездоровье. О подлинных причинах его отказа стало известно сравнительно недавно после введения в научный оборот писем Я. Задзика.

Гетман, писал он, отказывается ехать «больше всего по той причине, что утратил весь свой кредит у этого народа, потому что ни в одном деле, о котором он договорился, не только ничего не обещано, но даже и надежды не подано»[1255]. Заключенная в этих словах краткая оценка политики Сигизмунда III по отношению к России позднее в развернутой форме была изложена гетманом на страницах его записок.

Все дело ограничилось посылкой в феврале 1611 г. грамоты Боярской думе, в которой король заверял в чистоте своих намерений, благодарил за избрание королевича, призывал, чтобы «лживой скаске не верили», предлагал не прислушиваться к «тем вором, которые нам в том добра не хотят»[1256]. Такой документ вряд ли мог удовлетворить даже членов Думы, тем более он не мог оказать никакого воздействия на участников освободительного движения[1257].

С конца февраля 1611 г. главные центры восстания вплотную приступили к осуществлению своих планов похода на Москву, а территория, охваченная восстанием, значительно расширилась. В последних числах месяца началось движение войск из городов Замосковного края к Владимиру. 24 февраля выступило в поход костромское ополчение во главе с Федором Ив. Волконским[1258]. Ярославская рать во главе с Иваном Ив. Волынским 1 марта находилась в 5 верстах от Ростова[1259], а нижегородская рать во главе с князем Александром Ив. Репниным к 1 марта уже находилась во Владимире. 10 марта собравшиеся здесь войска выступили в поход на Москву[1260]. Еще ранее началось движение на юге — 3 марта войска во главе с Прокопием Ляпуновым «пошли с Коломны под Москву со снарядом и с обозом дощаным»[1261]. К тому времени, когда собравшиеся рати «разных городов» выступили в поход на Москву, восстание охватило и поморские города.