Борис Евсеев – Офирский скворец (страница 32)
– Как не понять. Только надо мне. Понимаете?
– Это как это – надо? Брось заливать! Покушаешься? Злоумышляешь?
– На лошадей, что ли, покушаюсь?
– А хотя бы на них! А может, и на все прочее. У нас тут, чуть подальше, элитные породы, то, другое, третье… Арабские и прочие шейхи так и вьются. Но главное… – он снял очки и зажмурился, – главное, орловские рысаки здесь неповторимые! Ты про Квадрата слыхал?
– Что-то вроде помню.
– Что-то, вроде… Темнотища! Ну а про графа Орлова известно тебе?
– Про графа кто ж не знает?
– Это не про лошадей, это про другое! Ты вот что… Давай-ка зайдем за угол.
Золотоокий, пыхтя, оттащил тебя за угол неосвещенного корпуса, сказал:
– Ты на меня не смотри, что я сторож. Я ого-го!
– Профессор?
– Не профессор, а почти что. Кандидат сельхознаук, а не какой-то там кандидат в сторожа! А здесь, потому что проштрафился.
– Проштрафился?
– Ну да! Придираются к нам тут почем зря.
Ты вгляделся в кандидата. Нос кривоват, глазки светлые, нервно мигающие. Даже сквозь очки мигание было хорошо заметно. И главное, годков тридцать пять ему, не больше! Ты заговорил смелей.
– Сильно проштрафился?
– Не твое дело! Ты вот что смекни… – Кандидат задумался. – Ты… Ты про жизнь нашу, вижу, ничего не знаешь. Мы с тобой – кто? Элементарные частицы! Ну в крайнем разе – мелкие буковки. Если говорить прямо – человекобуковки. Из буковок этих, из человекочастиц действительность и складывается. При этом события чаще сами по себе происходят, без нашей воли. Но ты учти! Даже если совсем рассыплются в прах человекочастицы и человекобуквы, – обязательно останется русский расклад! По-научному – русский сюжет.
– Не понял…
– А чего тут понимать? Без нашего участия, без наших мыслишек и слов, – лес, моря и поля могут разложить в пространстве хоть пять, хоть сто пять историй. Ты про физика Гейзенберга слыхал?
– Не-а.
– Вот и выходит: дурак ты и неуч! Физик этот сказал великую вещь: «элементарная частица, фиксируясь в пространстве, теряется во времени». И наоборот: «если частица фиксируется во времени, то теряется в пространстве». Вот мы с тобой и потерялись!
– Не мог физик такого сказать.
– А вот же назло тебе и сказал! Но ты лучше другое засеки… Это опять об историях, из человекочастиц и человекобукв состоящих. Слушай! Про что бы у нас в России ни рассказывалось, сюжет любой из историй будет один: русский человек и пространство вокруг него – им собираемое, им горстями швыряемое! И про то, как он, фиксируясь в пространстве, теряется во времени. Непривычно? Не думал? А я, керя, ночами думаю. И страшно рад, что в сторожа перевели. До этого элитными кормами занимался. Думать некогда было. А сейчас – сколько влезет. Целая ночь у меня! Не баб за подол, не водку за горлышко – повороты мысли ловлю! А про сюжеты… Ты вот что смекни: Мавзолей, он зафиксирован в пространстве?
– Ну…
– Вот он во времени и потерялся! Или… – кандидат понизил голос, – тот же коммунизм. Никита год наступления коммунизма объявил? Зафиксировал его во времени?
– Положим, зафиксировал.
– Ну вот! – победно крикнул кандидат. – Вот он, долгожданный, возьми в пространстве и потеряйся! Или Кремль возьмем. Это ведь застывший расклад пространства. Только тут закавыка: времени Кремлю никакого не надо. Ибо – вечен!
– А музыка?
– Музыка, она к нашему сюжету вообще ни при чем.
– Это почему еще?
– Так, не знаю, – вдруг замялся собеседник. – Но точно: с боку припеку она. Оттеняет события, и квит… А дела наши, они помимо музыки делаются. Возьмем того же графа Орлова. Вот он создал сюжет так сюжет! Русский, неповторимый! «Орловский рысак» тот сюжет называется. И как ты его ни поверни, что про него ни балаболь, а только живой рысак при всех раскладах остается! Смекаешь?
– Не очень.
– Вот я и вижу: глубоко ты в музыку свою окунулся. Гитару с собой носишь.
– Я на концерте был.
– Сам играл?
Ты хотел соврать, что да, играл сам. Хотел добавить еще, что раньше был скрипачом, а не каким-то там гитаристом, и что со скрипки на гитару переходить было легко, но противно… Но, сглотнув слюну, сказал, как было:
– Не. Высоцкого хотел послушать, не пустили.
– Высоцкий – сила. Тоже – сюжет времени.
– Как это?
– А так! Мы с тобой – не сюжеты, ну, в общем, мы с тобой не есть содержание земной мечты и мысли. Так, шевеления травы. А он – сюжет! И граф Орлов – сюжет. А орловский рысак – тот вообще сюжетище! Ты, я вижу, про графа и про его коней ничего толком не знаешь. Идем в караульню. Тебе там нельзя, так я по дороге расскажу…
Захлебываясь от счастья, маленький кандидат начал безостановочно рассказывать, как Орлов-Чесменский разбил турецкий флот. Возбуждая себя все больше, он скинул пальто, расстегнул пиджак, и пиджак его от ветра стал надуваться и опадать, как парус.
Было так. Граф приобрел сказочного скакуна и за редкую белизну шкуры назвал его Сметанкой. Заплатил Орлов за Сметанку 62 500 рублей, а помог графу совершить эту покупку паша Гассан-Бей, командовавший турецким флотом, тем самым, который Орлов чуть раньше наголову и разбил.
Турция лежала в руинах. Дымились развалины. Выли под кипарисами собаки. Стонали от предвкушения неслыханных удовольствий турчанки. Орлов торжествовал. Ему не нужны были чужие страны и мокрые тяжелые паруса. Ему нужны были лошади!
Степное далекое прошлое заговорило в нем, враз перекрыв хохот и топот моря.
Но для начала нужна была лошадь необычная, всех других лучше. И такая лошадь нашлась. Лошадь – чудо! С диковинно удлиненным корпусом, неизъяснимо грациозная, но и мощная, и неподатливая…
– Не лошадь – морской дракон! Морской конь, имел я в виду…
Маленький кандидат скинул теперь и пиджак – караульня была рядом – и, маша светлыми рукавами рубахи, стал изображать, как Сметанку, под охраной целого полка, везли через каменистые Балканы. Он пробежался взад и вперед, потом взял чуть в сторону, а затем – снова набросил пиджак на плечи. И было отчего!
Командир полка (по прямому указанию графа), чтобы Сметанку не украли, выкрасил скакуна по дороге в черный, менее ценившийся цвет. И побежал по Балканам не конь бледный, а конь угольный, вороной!
Волны Черного моря вскипали от прохода тысячетонных кораблей. Орлов каждый день справлялся о Сметанке. А после Сметанки – о семье Гассан-Бея. Кстати, все это время взятая Орловым в плен семья Бея находилась под полной защитой графа и жила у него, как у Христа за пазухой.
– …жила, оберегаемая, как та бутылка у тебя во внутреннем кармане, – добавил внезапно золотоокий. – Стоп! – крикнул он. – Стоп! Чувствую, про бутылку ты не соврал. Давай ее сюда!
Маленький кандидат принял бутылку бережно, под донце, и мигом исчез в караульне. А ты продолжал стоять как истукан, потом подошел, подергал дверь и понял, что остался без бухла, хотя и с русским сюжетом.
В это время из-за отдельно стоящей кирпичной стены вышел красно-серый, с неимоверно длинным туловищем конь. Подволакивая правую ногу, конь ушел в поля. И ты сразу вспомнил еще две строки из Высоцкого, которые, покидая МХАТ, со сладкой ненавистью пропел маленький плешивый актер:
Тут же из караульни выскочил кандидат и крикнул, что гулять красно-серому уже недолго, что он орловец, но орловец бракованный, что у красно-серого, как и у его предка, тоже лишняя пара ребер, но той резвости и красоты, что у Сметанки или у Квадрата, нет и в помине!
Маленький кандидат вдруг замолк.
– Вот оно с лишним ребром как, – лопнувшим голосом сказал он через минуту, – несладко с лишним ребром, керя. А ведь в лишней паре ребер – вся красота!.. Ну да ладно. Принял я, и захорошело, – чуть подобрел он, – могу сводить тебя куда надо.
В отдаленной конюшне, близ перелеска, у какой-то речки-вонючки кандидат показал тебе по очереди четырех выбракованных лошадей, заплакал, вывел двух из них, крикнул:
– А поскачут! Поскачут, говорю тебе, не хуже здоровых!
Суетясь, стал запрягать коней в стоящие здесь же летние дрожки.
В легонькой повозке, куда ты едва втиснулся, по осенней чуть примороженной дороге с фонарями синеватыми сбоку мы и поскакали.
И, ясное дело, перевернулись.
Кандидат зашиб руку и ногу, а ты ничего, почти не зашибся и, не обращая внимания на стонущего возницу, пошел к лошадям, гладил по очереди их шеи, постукивал по крупу, и при этом подмосковное пространство безо всякого твоего участия расширялось и расширялось: до размеров воронежской степи, до необозримых просторов Дикого Поля…
Над просторами Дикого Поля было не по-осеннему тепло. Потом внезапно стало холодать. Замелькали синие огоньки, закружились высоко-высоко, а после стали опадать на стылые волчьи загривки, повисли на рогах коров и на поперечинах столбов круглые как конфетти, и прозрачные как лед, элементарные частицы.
Человекобуквы в душегрейках, с пастушьими, загнутыми на концах герлыгами в руках, бездвижно стояли по краям Дикого Поля и потерянно улыбались. В этот миг они не могли никого пасти, потому что не было у них больше стада!
Животные, ходившие поодиночке и стадами, тоже замерли. Потеряв хозяев, они заурчали и закручинились. Только одичавшие коты драли глотки в пустых перелесках. Да жеребята, пятясь, терлись спинами о серо-соловых орловцев, не боящихся ни волка, ни черта, ни ведьмы с кочергой. Все терялось в синеватой, осенне-морозной полумгле. А оттуда, из полумглы, уже начинало выступать озерными краями, начинало проблескивать восьмиконечными кристаллами соли и звезд великое русское пространство…