Борис Дубин – О людях и книгах (страница 90)

В чем тут дело? Выскажу одно предположение, оно социологическое, хотя и относится к литературе. Роман (а большинство перечисленных премий присуждаются именно за романы) – это история поиска человеком, семьей, группой, народом своей, как выражаются психологи, социологи, этнографы, «идентичности», «самости» – поиска долгого, трудного, запутанного, почему и нужна большая форма, но так или иначе приводящего к обретению искомого, пусть даже часто не того и не там, где искали. Причем, и это важно, дело здесь не просто в том, чтобы найти «свое», а чтобы соединить его с «общим», с «горизонтом всех». Россия, ее население, ее наиболее продвинутые, образованные и думающие группы, люди трибуны, экрана и подиума не знают, кто они, где и зачем существуют, куда идут. Страна упустила, профукала шанс стать другой (из эссе Борхеса 1971 года: «Сто пятьдесят лет назад мы приняли решение стать другими»). Не приняла вызов современности. Не сделала выбор. И осталась со своим не пройденным наново, нерасспрошенным, непереработанным прошлым – осталась в прошлом. На своем, более никем не обитаемом острове. Смотреть на взрослого человека в таком состоянии мучительно, общаться с ним – если вы не родственник, не врач, не антрополог – крайне тяжко. Понятно, что все другие такого человека стараются избегать.

И если в стране худо со «своим», с собственным образом, то еще хуже в ней с «общим» – с образами «других» и представлениями обо «всех». Показательно, что сейчас в России, кажется, не лучшая пора для романистики. «Удачные» романы, имеющие читателей в стране, а иногда даже и за ее рубежами, это либо вещи жанровой и остросюжетной, тривиальной поэтики (скажем, женский детектив), либо играющие со стереотипами такой поэтики и типовыми ожиданиями читателей (к примеру, Пелевин, отчасти Сорокин). А самые замечательные романы 2000-х – назову лишь для примера «Новый Голем» Олега Юрьева, «Помни о Фамагусте» Александра Гольдштейна, но можно вспомнить еще несколько имен – не имели критического отклика и читательской судьбы. Чуть лучше – но и только! – сложилась ситуация Михаила Шишкина. Иными словами – и это мое второе соображение, – у словесности, рядом с ней, вокруг не хватает независимой и авторитетной питательной среды, «критической массы» (конечно же, плотного множества разнообразных сред, плотного множества таких масс!) со своим взглядом и языком, которая первой воспринимает впервые написанное, придает ему новое движение, создает чуткую акустику заинтересованной поддержки. Больше того, рождает некий мысленный запрос на такую словесность – невещественный, не давящий, но ощутимый для вдумчивого писателя. По-моему, нет сейчас такого запроса, и отклика тоже нет, а реклама – не критика, как и сетевая ругня – не принципиальный спор. И если их нет внутри, извне они – вопреки всегдашним надеждам россиян, включая образованное сословие, – увы, не появятся.

Лирика и драма живут по-другому (понятно, отличаясь при этом еще и друг от друга). Если говорить совсем коротко, они колеблют идентичность – или разыгрывают ее. Так что у них сегодня ситуация иная, гораздо более пестрая, живая, непредсказуемая. Но они ведь существуют не книгами, и премии за их летучую материю, дышащую кратким, но тем более глубоким «здесь и сейчас», теснее связанную с родным языком и бытовым обиходом, тем более премии международные, достаточно редки. Лучших российских поэтов, драматических авторов они, рад признать, не вовсе обошли. Но вопросы журнала, кажется, относились все-таки не к поэтам журнала «Воздух» и драмам Театра. док. В отдельных отсеках жизнь есть, но весь корабль то ли прочно сидит на мели, то ли давно затонул.

Алексей Левинсон

Когда умер Дубин

Сердце и разум Дубина отказались быть с нами тогда, ко-гда стало предаваться поношению и поруганию то, ради чего он жил и трудился. Объявлено ненужным то, что Дубин и люди его убеждений созидали всю жизнь, – наша современная культура. Для этого дела он был приуготовлен лучше многих. Знаток мировой литературы и участник нашего литературного процесса, знаток мировой социологии и строитель социологии отечественной. В советской и российской жизни он разбирался и как заинтересованный гражданин, и как внимательный социолог.

Дубин переводил с французского и с английского. Но главные его переводы – с испанского. Это язык тех народов, судьба которых схожа с нашей. Они знавали славу, нищету, Гражданскую войну и диктатуру. Такую долгую, что общество привыкало к ней. Как жить при этом людям с честью, как жить в стране, которую свои же власти превратили в глухую провинцию, – книги об этом переводил для нас Дубин.

В это время Россия еще стремилась избавиться от провинциализма учением и чтением. Дубин знал об этом как университетский преподаватель, как руководитель социологических исследований. Как социолог, он стоял не только на переднем крае полевых исследований, но и на переднем крае развития социологической теории. Его статьи и выступления – пример превосходного анализа того и другого, а также и мастерского предъявления результатов исследований вниманию как широкой общественности, так и профессионалов. Общественность читала с благодарностью. Профессионалы откликались мало.

Как идет процесс развития отечественной культуры, Дубин знал и еще из одного источника. Он внимательно следил за тем, что пишут отечественные писатели. Он был членом жюри лучших литературных премий, знал лучшее из написанного. Но читал все. Разработанная им в соавторстве с Львом Гудковым социология литературы видит своим материалом все, что пишется и читается. О том, какие тенденции проступают в этой не лучшей литературе, какие силы начинают себя там выражать, Дубин сообщал с тревогой. Мы не вняли. Теперь они есть, а его нет.

Виктор Ерофеев

Памяти Бориса Дубина

Судя по числам, которые изучал Борис с особой тщательностью, жизнь в России должна была бы давно остановиться и умереть. Скорее всего, так бы и случилось, если бы Россия не рождала таких людей, как Борис.

Он был важнее статистических чисел. Хотя он никогда не вел себя важным. В нем была скрытая пружина огромной силы. Внешне Борис был едва заметен. С юности. В невзрачных свитерках.

Мы с ним учились пять лет в одной группе, и я настолько включился в его вечное существование, с сигаретой, со хмыканьем, с растерянной улыбкой (хотя он мог и осадить любого противника), что не поверил, что он умер. Так нельзя поверить в то, что сгорел дом, в котором ты жил много лет. Смерть сверстника уничтожает тебя самого. Пустое место не обживается вновь. Борис был хорошим поэтом, но, словно этого недостаточно, он стал уникальным переводчиком, и, словно этого тоже недостаточно, он стал просветителем. В его тихом голосе сочеталось несочетаемое: отчаяние и надежда. Он предрек победу беды еще в 1996 году, но у беды был свой инкубационный период, во время которого мы виделись нерегулярно, но почти всегда совпадали по ощущениям. Наконец старые одногруппники решили обменяться номерами телефонов, чтобы возобновить диалог, но вместо диалога случилось необратимое. Бориса не стало.

Россия живет, потому что Борис отдал ей свою жизнь. Но сколько она проживет, не знает никто, ни цифры, ни числа.

Библиографическая справка

«Парус далекого корабля»// Диапазон: Вестник иностранной литературы. 1992. № 4. С. 182–183.

Язык другого // Иностранная литература. 1995. № 7. С. 280–281.

Слова как небо // Знамя, 1996. № 2. С. 224–226; Иностранная литература. 2003. № 12. С. 3–4.

«Рвущийся к искусству, как к озеру, чтобы в нем потонуть»: [От составителя подборки «Бруно Шульц» в рубрике «Портрет в зеркалах» // Иностранная литература. 1996. № 8. С. 159–161].

Дом воздуха // Знамя. 1997. № 2. С. 222–223.

Вена до Аншлюса: предисловие к XX веку // Знание – сила. 1997. № 10. С. 76–90.

Гость из будущего // Итоги. 1997. № 45. С. 74–75.

Зарево и гибель // Поэты – лауреаты Нобелевской премии. М.: Панорама, 1997. С. 380–383.

Век разума // Итоги. 1998. № 16 (101). С. 72.

Слова как мосты // Итоги. 1998. № 18 (103). С. 80–82.

«…Былинка в навидавшемся чертей просторе…» // Ex Libris НГ. 1999. 25 марта. С. 10.

Роман-цивилизация, или Возвращенное искусство Шахерезады // Иностранная литература. 1999. № 6. С. 36–38.

Борхес в свои сто: знакомый и неизвестный // Иностранная литература. 1999. № 9. С. 136–137.

Жить невозможным // Новое литературное обозрение. 1999. № 39 (5). С. 188–190.

О беге времени на его краю// Иностранная литература. 2001. № 1. С. 233–234.

Дневник воображаемых путешествий // Иностранная литература. 2002. № 2. С. 271–272.

След // Дружба народов. 2003. № 4. С. 3–4; Знамя. 2003. № 5. С. 114–115.

Московская песенка // Дружба народов. 2003. № 3. С. 7–8.

Работник // Новое литературное обозрение. 2003. № 64 (6). С. 225–228.

Камнерез // Иностранная литература. 2004. № 2. С. 246–247.

Чело века // Время новостей. 2004. № 145. 16 августа. С. 3.

Великая «помеха»: [От составителя подборки «Витольд Гомбрович» в рубрике «Портрет в зеркалах» // Иностранная литература. 2004. № 12. С. 209–210].

В центре истории // Иностранная литература. 2005. № 3. С. 161–162.

Встреча на берегу сердца // Иностранная литература. 2005. № 4. С. 203–205.

Оглавление любви // Дружба народов. 2005. № 8. С. 197–198.