И пуст тенистый палисадник.
Владивосток. 1922
«О лебедях, направившихся к югу…»*
О лебедях, направившихся к югу,
В глуби лазури, в далях высоты,
О лебедях, напомнивших мне вьюгу,
Буран в степях, которые пусты.
Ведь мы, – я понял, – с лебедями схожи,
Мы также совершаем перелет.
И ты, случайно встреченный прохожий,
К назначенному югу твой поход.
Случается, что так и не узнают
Иные – направление на юг.
Случается, что югом называют
Холодный край осеребренных вьюг.
А также есть и те, что умирают,
Падут и не встают и не живут.
Не слышно им, как голоса играют,
И нет тоски, что их не подождут.
Их помнит память. Но несчастней те ведь,
Которые в спокойствии своем
Забыли знать, что каждый белый лебедь
Окликнут к югу солнечным огнем!
И вы, завороженная напевом,
Влюбленная в протяжные слова,
Вы тоже лебедь в оперенье белом,
И к югу обращенные глаза…
В глазах у вас, завороженных пеньем,
В их девичьей мечтательной тоске,
Угадываю ваше нетерпенье:
Скорее стать на солнечном песке!
Прошлое*
А память, как ветер, вдруг распахнет
И флагом откинет забвенья занавеску, –
И в рамки осенних, струною блестящих, тенет
Мы видим движение ласково снившихся весен.
От подъезда вдоль панели
Синели армяки на козлах.
Небеса над улицей синели,
Вывески трактиров. Возглас
Смоется, как тонкий волос…
О, как грудь моя узка,
Как нелеп, как жалок мне мой голос
В пении твоем, Москва,
Вижу снова синий купол,
Белые на розовом карнизы,
Громы цоканья и стука
И октавы трама. Мерелиза
Катится, стрекочет форд.
Ванька щегольнет наречьем –
И опять, плывет, гудет
Плавный звон Замоскворечья…
А на Петровке мимо окон Трамблэ
Идет по асфальту женщина Камергерского!
Пожалуй, только она бы могла,
Душисто наряженная, нежная, дерзкая
Всегда родная парижанка Кузнецкого,
Она бы одна смогла
Постаревшую душу омолодить
Одним касанием плеча:
Подчинить-подтолкнуть, усадить,
На магического лихача…
«Девятая Муза». И двухнедельник
«Дни и Труды»…
О, Москва, и в холодный пустой понедельник 
