Борис Бедный – Девчата. Полное собрание сочинений (страница 86)
– Не учи ученого! – орал Настырный.
– Зелен ты еще, Илюша! – убеждал его Иван Владимирович. – Я уже тогда в бане парился, когда тебя мать в корыте еще не купала!
– В этом деле стаж особой роли не играет, – парировал Настырный.
– Ужарь еще! – просил Иван Владимирович. – Что ты, не обедал, что ли?
– Эх, что делают! – завистливо сказал Следников, слушая доносившиеся из парной покрякивания.
В конце концов замполит не выдержал, юркнул в парную, но сейчас же выбежал обратно.
– Они все на свете забыли! – доложил он. – Там дохнуть нечем!
В это время в наружную дверь робко постучали.
– Кто там? – спросил Следников.
– Впустите! – проскрипел стариковский голос за дверью.
– Это Чудов, – узнал замполит и мстительно предложил: – Впустим его – он им всю обедню испортит!
Замполит распахнул дверь, и в предбанник вошел невысокий, мало примечательный по виду старик. Седовато-рыжая борода как-то неестественно топорщилась на лице, так что издали казалось, будто мастер держит в зубах мочалку.
Старик быстро разделся и, придерживая под мышкой принесенный с собой веник, проворно заковылял в парную. Сухой веник звенел, как жестяной.
– Пронюхал-таки! – разочарованно встретил своего учителя Настырный.
– По всему поселку молва идет про состязание! Дай, думаю, хоть одним глазком взгляну.
– Одним глазком? – пристыдил старика Настырный. – А сам собираешься всех перепарить!.. Помоги хоть дорогого гостя пронять.
– Это мы мигом! Дай-ка я своим веничком: мой будет пронзительней!
После первой же пробы «пронзительным» веником Иван Владимирович взмолился:
– Ты зачем же колючую проволоку в веник вплел?
– Колючу проволку? Да это – можжевел!
– Можжевельник? – недоверчиво переспросил Иван Владимирович. – Все равно, зачем он в венике?
– Как зачем? – подивился Чудодеич. – Да все для пронзительности! С можжевелом веник ворсистей будет, до самой души достает!
В предбаннике Следников и Костромин торжествующе переглянулись. Если Настырный, Дед Мороз и Иван Владимирович были профессорами банного дела, то в лице Чудова они столкнулись с академиком.
– Ребяты-ы! – сказал старый мастер. – Я чтой-то зябну!
Слышно было, как Чудодеич плеснул добрую шайку воды в парную отдушину, раздался дружный топот босых ног, дверь с треском распахнулась, и три соперника выскочили в предбанник в седом завихренном облаке пара.
– Две-ерь! – тенорком пропел Чудодеич.
Настырный торопливо захлопнул дверь. Дед Мороз покачал головой, рассмеялся и спросил у начальника Медвежки:
– Ну как, ничья?
– Ничья, – согласился Настырный.
Иван Владимирович покосился на парную и спросил:
– Что там произошло? Я видел извержение вулкана на Камчатке, так то была детская забава по сравнению с этим!
Они выкурили по папироске, оделись и снова перешли на «вы».
– Илюша, – попросил Чудодеич из парной, – открой-ка наружную дверь.
– Это его коронный номер! – сказал Настырный. – Закалка!.. Готово! – крикнул он, распахивая дверь.
Чудодеич с лихим гиком промчался через предбанник, выскочил на двор, нырнул в ближайший сугроб и вприпрыжку вернулся в парную. Тело старого мастера было таким горячим, что ни одна снежинка не прилипла к нему.
– Дяде без малого семьдесят, а он и насморком никогда не болел! – похвастался Настырный.
Чудов кончил париться только тогда, когда от «пронзительного» веника осталась одна лишь рукоятка. Мокрая мочалка бороды победоносно топорщилась, а кожа на всем теле стала такой красной, словно Чудов переродился в индейца. Дед Мороз уступил ему место в предбаннике, а секретарь райкома поддержал старика за руку, когда при выходе из бани тот вдруг поскользнулся.
Знаменитый мастер благосклонно принимал всеобщие знаки внимания и почтения, без ложной скромности признавая, что сегодня – его день…
Поравнявшись с клубом, Чудов остановился против входа и стал в упор рассматривать деревянное кружево. Старик нахмурился, в его взгляде появилась беспощадная к себе придирчивость большого мастера, который строго оценивает свою работу и видит не только то, что видят другие, но и все мелкие погрешности и недоделки, какие чужой глаз не в состоянии заметить. Чудов творил неподкупный суд, и постепенно лицо его светлело и разглаживались морщины. Подводя итог своим мыслям, старик кивнул головой в сторону клуба и сказал шепотом:
– Стоит домишко!
В этих словах была гордость мастера, довольного делом рук своих, бескорыстное признание добротности и ценности своей работы. Он любовался ею, словно был посторонним человеком, не имеющим никакого отношения к деревянному кружеву и впервые увидевшим расписной клуб-теремок.
Глава восьмая
На другой день после отъезда секретаря райкома отозвали из леспромхоза Усатова. Передавали, что уполномоченный грозился вывести Костромина на чистую воду и уверял, что последнее слово в их споре останется за ним.
Управляющий трестом пробыл в Сижме еще два дня, так что Чеусов успел блеснуть перед ним и поточной линией Осипова, и мастерством знатного тракториста Мезенцева. Против ожидания директора, Дед Мороз покинул Сижму мирно, ни разу не прибегнув к испытанному нагоняю. Это было так на него не похоже, что Чеусов даже затосковал, предчувствуя недоброе.
Под нажимом Следникова и Костромина директору пришлось сдаться, увеличить число обрубщиков сучьев и ввести скользящих рабочих на всех поточных линиях леспромхоза. Замполит провел партийные собрания по лесопунктам. Было решено закрепить за каждой поточной линией коммунистов, отвечающих перед партийной организацией за всю работу поточной линии и в первую очередь за внедрение опыта мастера Осипова.
– Это что же, комиссары поточных линий будут? – поинтересовался Чеусов.
– А вы меня как, тоже комиссаром при себе считаете? – сердито спросил Следников.
Директор смутился:
– Вы – дело другое… Вы человек душевный!
– Там тоже душевные люди будут, – заверил Романа Ивановича замполит. – А не хватит у них собственной души – поможем.
После постройки второй разделочной эстакады выработка поточной линии мастера Осипова прочно закрепилась на ста сорока – ста пятидесяти кубометрах. Такой производительности не достигала еще ни одна линия в леспромхозе, даже прославленная Медвежка не могла этим похвастаться. Настырный срочно строил вторые эстакады, не желая упускать первенства. Строили и начальники других лесопунктов – строили по собственному почину, не спрашивая разрешения у директора. Чеусов грозился удержать стоимость эстакад из зарплаты руководителей лесопунктов, но те все равно продолжали строить.
«Тронулась Сижма! – с удовлетворением думал Костромин. – Интересно, читает ли теперь Настырный газеты в разгар рабочего дня?»
Осиповский опыт прививался быстро, и производительность всех поточных линий леспромхоза росла изо дня в день. Видимо, прав был Следников, когда писал инженеру, что рабочие Сижмы истосковались по культурной работе, без дерганий и авралов.
В начале последней недели февраля впервые в новом году леспромхоз выполнил суточный план заготовки и трелевки древесины. Костромин с нетерпением ждал прибытия новых тракторов, чтобы успеть до конца квартала наверстать упущенное за первые два месяца.
Чеусов по-своему воспринял успех леспромхоза. Его радовало, что Сижма снова процветает, и в то же время огорчало, что его заслуги в этом деле нет: все сделали «мальчишки». Кроме того, он чувствовал, что не сегодня завтра Костромин со Следниковым примутся по-своему перестраивать вывозку, и тогда ему придется или уступить их требованиям и признать свою ненужность, или отстаивать привычные приемы работы и вдребезги разругаться с «мальчишками».
Но выбирать тактику не пришлось. Новая беда обрушилась на леспромхоз: начались запоздавшие в этом году февральские метели, особенно лютые в здешних краях. Словно исправляя оплошность, допущенную в первой половине месяца, снег мел теперь днем и ночью.
– Вот вам и зеленый цех, а крыша дырявая! – говорил Чеусов. – В тартарары полетят сейчас все графики и планы… Стихия!
Труднее стало работать на лесозаготовке и трелевке, но это было еще полгоря. Главное – заносило узкоколейку. Единственный снегоочиститель не успевал обслужить все пути, и Чеусов объявил аврал: отменил в леспромхозе выходные дни и, несмотря на сопротивление Костромина, снял с поточных линий и направил на чистку снега ненавистных ему скользящих рабочих. Комендант Звездочкин ежедневно выезжал на «субботники» с домохозяйками и служащими конторы.
Начальник службы тяги обивал порог директорского кабинета и просил, требовал, умолял поставить паровозы на промывку котлов. Все сроки профилактики давно уже вышли, и он не ручается за свои паровозы…
– Подождите до конца месяца, – отвечал Чеусов. – Вы же умеете! Недаром вас паровозным богом прозвали… Выше головку! Я ничего не понимаю в ваших котлах и тормозных колодках, но надо, чтобы сейчас – именно сейчас! – паровозы бегали. И они будут бегать – или я не Чеусов!
– Но почему именно сейчас? – допытывался «паровозный бог». – Ведь метели.
– Вывозить, вывозить надо, поняли? – говорил Чеусов. – Ваше дело – выпустить паровозы из депо и подтолкнуть их, если они застрянут на пути. А если уж вам так хочется промывать им котлы, то промывайте себе на здоровье, но только… в двадцать пятом часу суток!
Шутка о двадцать пятом часе давно уже ходила в Сижме. Дело в том, что начальник тяги в свободное время любил разбирать и собирать свои часы, и злые языки говорили, что благодаря этому он выкраивает лишний час в сутки для ремонта паровозов. Другого времени на ремонт жадный Чеусов не давал.