Борис Бедный – Девчата. Полное собрание сочинений (страница 74)

– Кстати, кто такой Усатов? – спросил на ходу Настырный.

– Разве он уже успел побывать и у вас? – удивился инженер.

– Нет, он мне вчера звонил с Восемнадцатого километра, интересовался, доволен ли я вами как главным инженером леспромхоза. Мне показалось, что Усатов собирает на вас материал.

– А пусть собирает! – беззаботно сказал Костромин и вспомнил секретаря райкома, который, по словам Чеусова, не был на стороне Усатова.

Инженер взобрался на тормозную площадку, в первый раз за день сверху вниз посмотрел на Настырного и – словно только этого ждал – тоже впервые за все время пребывания в Медвежке распорядился:

– Приготовьте сто двадцать кубометров газочурки для отправки. Наметьте мастера потолковей для сопровождения экскурсантов: на днях пришлю к вам поучиться мастеров и рабочих с других участков.

– Присылайте! – сказал Настырный. – Пусть смотрят, не жалко!

Состав тронулся, а начальник Медвежки долго еще, не двигаясь, один-одинешенек стоял на чистом перроне и смотрел вслед поезду, как бы выпытывая у красного хвостового фонаря, что за человек инженер Костромин: на самом ли деле начнет он перестройку леспромхоза, или все останется по-старому?..

Платформу кидало из стороны в сторону. Ветер продувал тормозную площадку насквозь – на насыпях он был сильнее, в выемках затихал. Близкие концы бревен с соседней платформы, как орудийные жерла, тупо нацеливались на Костромина. Он поднял отвердевший на морозе высокий воротник полушубка и, прислушиваясь к холодному, неуютному рокоту колес под ногами, почувствовал, как постепенно улетучивается то приподнятое настроение, которое охватило его в Медвежке.

Хотя Костромин и не жалел, что побывал в дальнем лесопункте и познакомился с Настырным, но недовольство собой росло в нем тем больше, чем ближе к Сижме подходил поезд. Вот и еще один день прошел, а он ни на шаг не подвинулся к цели – так и не узнал, как перестраивать работу леспромхоза, с чего начать.

Уж не просмотрел ли он чего-нибудь у Настырного? Инженер перебрал в памяти все достопримечательности Медвежки: расторопных мастеров, чистые волоки, завидное состояние трелевочных тракторов… Что-то еще удивило его в трелевке?.. Ах да: тракторы ни минуты не задерживались на пасеке в ожидании древесины, как это сплошь да рядом случалось на других участках. Но запас древесины на пасеках был небольшой – всего на два-три тракторных воза, в то время как на других лесопунктах на пасеках порой скоплялись целые кучи бревен, как после бурелома, или, наоборот, пасеки были пусты, как садовые аллеи, и трактору приходилось долго ждать, пока электропильщики наготовят ему бревен для воза. Видимо, в Медвежке специально следили за тем, чтобы выработка электропильщиков не обгоняла трелевку и не отставала от нее…

Костромину вдруг показалось: а не здесь ли искомый стык, тот самый стык двух звеньев потока, о котором говорил секретарь райкома?.. Еще не все было ясно, многое требовалось додумать, но зацепка уже есть. Есть!..

Резкие броски платформы мешали Костромину сосредоточиться. Обычно ему хорошо думалось при ходьбе, поэтому, когда поезд замедлил скорость на подъеме, Костромин спрыгнул с площадки.

Прыгая, он провалился по пояс в снег, не удержался и рухнул лицом в сугроб. Он лежал в мягком снегу, ждал, пока отстучит колесами последняя платформа за спиной, и думал: какой же он был дурень, что не догадался до сих пор. Стык – и от него в обе стороны… как просто!

Красный хвостовой огонек мигнул и скрылся за поворотом. Костромин вылез из сугроба, отряхнулся и двинулся по расчищенному пути в сторону Сижмы. Он шел легким, веселым шагом – будто только что оставил в придорожном сугробе все свои сомнения и печали.

Мерзлый снег визжал под ногами. Залитый лунным светом, зачарованно застыл лес по обеим сторонам дороги – равнодушный ко всем догадкам Костромина, уверенный в своей несокрушимой силе. Узкие рельсы четко чернели на снегу, убегая далеко вперед. Костромину казалось, что они помогают ему, не дают мыслям растекаться, нацеливают на самое существенное…

До сих пор они с Чеусовым все внимание уделяли вывозке. Вывозка считалась ведущим звеном потока: все остальные операции готовили для нее сырье. То, что Роман Иванович видел в работе леспромхоза лишь одну вывозку, было еще понятно, но ему-то, Костромину, было совсем непростительно так долго ошибаться.

Ведь вывозка – только показатель работы всего леспромхоза, не больше. И «кубики» создаются не на нижнем складе, как думает Чеусов, а в лесу, у пня. Может быть, главное звено – валка леса? Пойти таким путем: добиться увеличения заготовки, благо с электропилами это сделать не так уж трудно, потом поднять соответственно трелевку – и тогда возрастет вывозка?..

Нет, из этого тоже ничего не выйдет. Заготовка леса не может быть ведущим звеном всего лесного потока, от пасеки к штабелям нижнего склада. Не может хотя бы потому, что валка леса теперь уже не та трудоемкая работа, какой она была раньше – с поперечными или лучковыми пилами. Сейчас моторист электропилы со своим помощником, если их не отрывать на подсобные работы, за смену могут свалить сотни деревьев. И если не делают этого, то только потому, что производительность заготовки упирается в трелевку. Не имеет смысла, особенно зимой, валить леса больше, чем его успеют вытащить трелевочные тракторы к разделочным площадкам верхнего склада.

Значит – трелевка? В самом деле, именно она находится посреди всего лесного потока, между заготовкой и вывозкой, и центральное положение позволяет ей влиять и в ту и в другую сторону потока. Поднять трелевку – значит подхлестнуть и заготовку, и вывозку. Она – ключ ко всей работе леспромхоза. Умело орудуя этим ключом, можно вытащить Сижму из прорыва. Необходимо производительность всех операций леспромхоза равнять на выработку трелевки, а эту выработку – неуклонно повышать.

Сразу наметились два пути увеличения трелевки: первый – повысить производительность действующих тракторов, второй – как можно больше тракторов поскорее перевести из бездействующих в работающие – стремиться к тому, чтобы весь тракторный парк поставить на трелевку.

Костромин и не заметил, как отшагал пять километров. Полоски рельсов выбежали из лесу, свернули к реке и затерялись среди массивных штабелей нижнего склада. В излучине реки открылась затихшая Сижма.

Мелькнула мысль: прийти домой и порадовать Софью своим открытием. Но Костромин припомнил вчерашнее ночное стояние в темном кабинете у окна и решил: нет, он ничего сейчас не скажет жене. Вчера она усомнилась в нем – пусть теперь сама убеждается, что ошибалась. Не надо было так спешить со своими категорическими заключениями. Вперед будет наука…

Луна в морозном мешочке по-вчерашнему дежурила над уснувшим поселком. Как и вчера, лишь бессонные огоньки депо и механической мастерской светились в Сижме – только на этот раз депо было справа от Костромина, а механическая мастерская – слева.

Глава пятая

Ранним утром, когда Костромин еще завтракал, к нему на квартиру пришел мастер Осипов. Инженер пожал широкую жесткую руку мастера, представил Софью:

– Моя жена, знакомьтесь.

– А мы уже знакомы, – сказала Софья, узнавая в Осипове того скуластого вежливого мастера, который вместе с ней ехал из города в Сижму. – Чаю хотите?

– Спасибо, только что пил.

Костромин быстро позавтракал и вместе с Осиповым вышел из дому. Софья с Андрюшкой стояла у окна, смотрела вслед мужу. Она уже заметила перемену: Геннадий сегодня с утра выглядел как-то строже, подобранней, не было больше у него обидной растерянности во взгляде. Ей понравилось, что у мужа какие-то неотложные дела с мастером, который казался Софье опытным лесным волком. И даже эта грубоватая простота мастера пришлась ей по душе: явился на дом еще затемно, не дал даже как следует поесть – шевелись, начальник!

В свете нарождающегося дня снег отсвечивал неяркой голубизной. Идти рядом по узкой тропинке было трудно, и Костромин, пропустив вперед Осипова, шел за ним, стараясь ступать след в след: один неверный шаг – и нога по колено проваливалась в рыхлый снег. Инженер мысленно повторял все вчерашние доводы и радовался, что утром они казались такими же незыблемыми, как и вечером.

– Вы местный? – спросил он Осипова.

– Да, в этом районе родился, отсюда уходил в армию, сюда же и вернулся.

Костромин любил, когда люди подолгу живут и работают на одном месте, а не носятся по стране, как перекати-поле, в поисках теплого местечка. Он и сам хотел после окончания института ехать в родную область, но туда не оказалось путевок.

Вблизи поточной линии догнали группу рабочих, вытянувшихся гуськом. Мастер, заменявший Осипова во время его учебы на курсах, неторопливо шел впереди и сдерживал всех остальных. Обгонять его целиной, по глубокому снегу, никто не решался. «Вот так и трелевка сдерживает работу всего леспромхоза!» – подумал Костромин.

– Шире шаг! – крикнул Осипов.

Мастер недовольно обернулся, увидел инженера и пошел быстрее.

Электростанция на лесосеке уже работала. Мотористы смазывали пильные цепи, помощники мотористов волочили по снегу черные гибкие кабели. Знатный трелевщик Мезенцев неподвижно сидел в кабине трактора и курил толстую папиросу. Помощник тракториста Валерка, пританцовывая от избытка сил, шуровал ломиком в бункере газогенератора, громко чихал на весь лес и умолял молодых обрубщиц сучьев подойти к нему поближе – понюхать бункер, из которого пахло, по клятвенному уверению Валерки, самой настоящей жареной колбасой. Нос у парня, несмотря на ранний час, был уже вымазан сажей, замасленный ватник широко распахнут, а на вороте рубашки, назло пятнадцатиградусному морозу, были отстегнуты две верхние пуговицы – чтобы девчата видели: Валерка – парень хоть куда и с ним не пропадешь.