Борис Батыршин – Крымская война. Соотечественники (страница 37)
IV
– …Таким образом, бригаду мы укомплектуем за месяц. В нее войдут: стрелковый полк двухбатальонного состава, кавэскадрон, мотострелковая рота, автоброневой дивизион, артдивизион, саперная рота, взвод осназа. Личный состав на три четверти местный, из офицеров наших – примерно половина. Командует бригадой генерал Стогов. Желающим ознакомиться подробнее – вот, прошу.
Зарин положил на стол пачку листков, отпечатанных на принтере.
– Вы позволите, Алексей Сергеевич? – спросил генерал.
Командир «Алмаза» кивнул.
– Как вы помните, наша задача – поддержка Дунайской армии. Решено не дожидаться, когда бригада будет сформирована полностью. Поможем предкам артиллерией: в дивизионе семь шнейдеровских мортир и пять осадных пушек образца 1877 года. По оценкам инженер-генерала Тотлебена, больше недели под их бомбами туркам не выдержать. Кстати, он тоже собирается к Дунайской армии, хочет посмотреть нашу артиллерию в действии.
– А как их доставить на место? – спросил Андрей. – Мортиры, наверное, немало весят?
– Конными запряжками, как и полевые орудия. На германской возили – небыстро, зато надежно.
– С кавалеристами нам повезло, – добавил Зарин. – На «Живом», как вы знаете, было больше двух сотен казачьих и драгунских офицеров, нашлись и конные артиллеристы. Теперь, кроме трехсот сабель, в составе кавэскадрона «максимов» на тачанках и конно-горная батарея.
– А где взяли пролетки под тачанки? – поинтересовался Кременецкий. Командир «Адаманта» присутствовал на военном совете, но обычно отмалчивался. С тех пор как Зарин и Рогачев вскрыли «секретные пакеты», он занимался исключительно своим кораблем.
Уголки губ Зарина тронула улыбка.
– Этот вид техники, Николай Иванович, за полсотни лет мало изменился. Корнилов велел конфисковать все рессорные коляски в Севастополе и окрестностях, так что теперь у нас два с половиной десятка тачанок.
– Осваиваете опыт махновцев? Что ж, дело хорошее. Надо бы их и стрелкам передать. «Максим» все же штука тяжелая, пуда четыре?
– Именно. Кстати, мы формируем отдельную пулеметную команду с местным личным составом. Командует ею тот мичман, что на Альме с Лобановым-Ростовским держал позицию. Туда решили отдать все «максимы» на старых крепостных станках. Эта рота будет в распоряжении князя Горчакова, командующего Дунайской армией.
– А что с австрияками, Алексей Сергеевич? – спросил Эссен. – Кажется, турки после отступления армии Горчакова уступили им Дунайские княжества?
– Верно, Реймонд Федорович! Наступать на Силистрию, не очистив предварительно Валахию, – верх самонадеянности. Вот Горчаков и собирается продемонстрировать австриякам наши возможности и прежде всего авиацию. Полетайте над их головами, чтобы они в панталоны, простите, наклали. А окажется мало – подтянем броню. Надо напугать старика Франца-Иосифа так, чтобы он оставил Дунайские княжества, не доводя дело до войны.
– Между прочим, никакой он не старик, – заметил Андрей. – Совсем молодой человек, недавно исполнилось 25 лет.
– И верно! – удивился Зарин. – А я, знаете ли, все по старой памяти…
Глава династии Габсбургов был единственным европейским монархом, правившим во время обеих войн – и Крымской, и Первой мировой.
– В любом случае к столкновению с австрияками следует подготовиться, – продолжил капитан первого ранга. – Сейчас в Николаеве оборудуют из пароходов Дунайской флотилии речные канонерки. На «Ординарец» и «Инкерман» ставят по две полевые трехдюймовки и пулеметы, а на «Прут» – еще и морскую четырехдюймовку Обуховского завода, мы их несколько штук раздобыли в севастопольском арсенале, в 20-м. Кроме того, есть наши буксиры, «Осторожный» и «Перевоз». На них, кроме пулеметов и трехдюймовок, поставят по девятидюймовой осадной мортире. Орудия так себе, дальность стрельбы всего две с половиной версты, но в наших условия – самое то. Тем более что бомбы к ним стальные, меленитовые.
– А что, недурственно! С такой артиллерией можно по Дунаю хоть до самой Вены подняться.
– Эк вы, голубчик Реймонд Федорыч, хватили: «До Вены»! – покачал головой Зарин. – Но в целом мысль верная: туркам и австриякам им противопоставить нечего, лишь бы снарядов хватило. А этого добра у нас полно, спасибо Глебовскому.
– Бесценный оказался человек, – сказал Стогов. – Если бы не он, мы и половины судов приволочь не смогли бы. А кто сейчас миноносцы ремонтирует? Тоже он!
– По поводу миноносцев… – припомнил Зарин. – Надо бы сбегать к Варне и Констанце, осмотреться, что там и как. Придется послать «Казарского» с «Коткой» – на «Живом» котлы перебирают, раньше чем дня через три не закончат. На «Строгом» с «Заветным» еще недели на три работы. Да, и новой радиостанции на «Казарском» нет, только искровой «Телефункен». Может, сходите с ними, Николай Иванович? Уж ваши локаторы все разглядят!
– Я категорически протестую, господин капитан первого ранга! – взвился из своего угла Рогачев. Валентин, научный руководитель экспедиции, присутствовал на всех совещаниях, но когда речь шла о военных вопросах, отмалчивался, справедливо полагая их не своим делом. – На «Адаманте» стоит «Пробой-М», нельзя им рисковать, подвергать его опасности!
Зарин не в первый раз пытался отослать «Адамант» из Севастополя для разведки и каждый раз встречал ожесточенное сопротивление.
– Поймите, господа! – продолжал кипятиться Рогачев. – Это оборудование – ключ к успеху экспедиции!
– Согласен с Валентином Анатольевичем, – негромко сказал Кременецкий. – Полученные мной приказы недвусмысленны: «Ни при каких обстоятельства не рисковать «Пробоем». Так что уж простите, но «Адамант» останется в Севастополе. Что касается связи – можно поставить на «Казарского» стационарный передатчик.
Зарин пожал плечами – он явно остался при своем мнении. «А может, каперанг и не хочет, чтобы Рогачев добился успеха? – подумал вдруг Андрей. – Вот ушел бы «Адамант» с «Казарским» к Констанце, и на переходе, в открытом море бац – торпеда в борт. И все, концы в воду. Не зря, ох, не зря Зарин приблизил бывшего красного командира и даже доверил ему боевой корабль. Теперь он вполне может рассчитывать на его преданность.
Андрей помотал головой. Отставить паранойю! Так можно переплюнуть и Серегу Велесова с его завиральными идеями. Надо же додуматься – Зурбаган…
Глава пятая
I
«…удивляешься, почему «Зурбаган»? Великий князь тоже задавал этот вопрос. В названии придуманного Александром Грином города ему почудились татарские, восточные созвучия. Я честно ответил: «Всю жизнь мечтал об этом загадочном городе у моря…»
Николай Николаевич пообещал употребить свое влияние на венценосного батюшку, чтобы продавить мой проект. И если все пойдет, как задумано, не позже конца мая я буду в Севастополе. А оттуда мы вместе (надеюсь, ты все-таки приедешь!) отправимся в Евпаторию – только теперь она будет значиться на карте Таврической губернии под другим названием.
Что, собственно, я задумал? Анклав, где властвуют ученые, пресловутый «знаниевый реактор», среда коллективного мыследействия, в которой достижения грядущих полутора веков перерабатываются и аккуратно используются на благо России. А там, глядишь, и всего человечества. И для этого мало одолеть всех врагов. Надо еще и предложить людям нечто такое, чтобы они больше не захотели становиться врагами. Ни нашими, ни чьими бы то ни было еще.
Утопия? Кто бы спорил. Можешь смело обвинять меня в маниловщине. Но, сдается мне, другого пути нет, и нигде, кроме как в России, этот номер не пройдет…
Не буду донимать тебя рассуждениями об «особой миссии» русского народа. Как сказал один австрийский поэт: «Все страны граничат друг с другом, а Россия граничит с Богом». Или с Мирозданием, что для нас, старых атеистов, одно и то же.
В отличие от Западной Европы, в николаевской России, наука и прогресс еще не успели стать инструментами наживы и власти. И что бы ни писал старина Тарле о неприязни Николая Павловича к ученым – это относится скорее к людям, а не к самой науке. «Нам умные не надобны, нам надобны верные…» Что ж, государя трудно за это винить, особенно если припомнить, чем обернулись для страны последующие полвека прогресса. Не бывает технического и естественно-научного развития без сопутствующего рывка в гуманитарной сфере, а в России подобные вещи всегда происходили как-то… криво.
Еще одна опасность. Одномоментное появление такой массы «опережающей» информации может надолго поставить крест на развитии и научной мысли. Целые поколения мыслителей и ученых превратятся в каталогизаторов и внедренцев; не возникнут исследовательские и теоретические школы, сотни, тысячи могучих умов, таких как Эдисон и Тесла, Эйнштейн и Капица, Паули и Норберт Виннер, Жуковский и братья Райт в одночасье лишатся места в истории. Мы выхолостим науку на много лет вперед, и где гарантия, что, когда «привнесенные» знания будут освоены, она сможет двинуться дальше? Не найдет ли наш друг Груздев через две сотни лет отставшую по всем статьям копию нашей реальности?
Писателям, литераторам будет легче. Да, здесь не появятся «Севастопольские рассказы» в известном нам виде; надеюсь, не будет и «На Западном фронте без перемен», и «Хождений по мукам», и «Живых и мертвых». Раз уж история будет другой, то в ней будут написаны другие, не менее великие книги. А те, что читали мы, будут храниться в Зурбаганской библиотеке, удваивая сокровища литературной мысли.