Борис Батыршин – Крымская война. Соотечественники (страница 36)
II
«Ньюпор», тарахтя новеньким движком, лег на крыло, выполняя правый поворот. Эссен, приставив руку козырьком к глазам, наблюдал, как Кобылин строит «коробочку» над летным полем.
Энгельмейер, выполнявший обязанности руководителя полетов, вопросительно взглянул на начальство. Лейтенант кивнул; мичман поднес к губам черную коробочку рации.
– Кобылину пора давать аппарат, – сказал Эссен, наблюдая, как уменьшившийся до размеров мошки «Ньюпор» выписывает фигуры пилотажа. – Как полагаете, Владимир Петрович?
Мичман наклонил голову в знак согласия.
– Только, Реймонд Федорыч, непременно колесный, лучше вот это самый «Ньюпор». На воду у него всего одна посадка, да и то чуть не угробился.
Вчера бывший эссеновский летнаб, а ныне курсант качинской школы, ухитрился при посадке зарыть «М-9» носом в волну. Несколько страшных секунд аппарат стоял почти вертикально, потом качнулся и нехотя хлопнулся на брюхо. Тем не менее фанерный нос пошел трещинами. Кобылин рвался устранить повреждения самолично, но Эссен запретил: «Ваше дело учиться летать, Сергей Евгеньевич, а ремонтом есть кому заняться. Вот закончите обучение – тогда сколько угодно, а сейчас у нас каждый день на счету!»
Кобылин, который никак не мог привыкнуть к обращению по имени-отчеству, смутился и спорить не стал. И с тех пор донимал Эссена расспросами по технике пилотирования.
– Не думал, что Качинский согласится принять сухопутную эскадрилью! – заметил Энгельмейер. – Такого, как он, энтузиаста гидроавиации еще поискать.
– Очень уж он хочет заполучить аппарат «потомков». Алмазовскую группу готовили потомки, она слетана, и разбивать ее не стоит. С авиатендера «Финист» действовать не сможет, великоват-с… Вот Викториан Романович и согласился перейти на сухой путь, когда я предложил переставить запасную машину на колеса и отдать в бригадную авиагруппу. Я, как пилот, отлично его понимаю: после «эмок» и «Ньюпоров» на этом аппарате – как на арабском скакуне после ишака.
Энгельмейер при этих словах вздохнул. С тех пор как лейтенант устроил ему провозной полет на «Финисте», мичман буквально влюбился в эту машину и остро завидовал Качинскому.
Эссен потрепал пилота по плечу:
– Ничего, Владимир Петрович, «Де Хевиленд» тоже прекрасный аппарат. Останетесь довольны, помяните мое слово.
Кроме командирского «Финиста», в «сухопутной» эскадрилье числились четыре аппарата: два «Сопвича» («Кэмел» и «полуторастоечный») «Спад» и «Ньюпор». Эссен все же пожадничал и напоследок уволок с собой раскуроченный «Фарман». Благо запасные движки имелись, а планер, если можно назвать так конструкцию, смахивающую на воздушный змей, несложно привести в порядок. Пока антикварный аэроплан стоит в эллинге; руки до него дойдут не скоро, тем более что в отряде и так недобор пилотов. Вместе с Кобылиным их трое; еще один, мичман Серебренников, присланный в Качу с фрегата «Коварна», совершил первый самостоятельный полет всего три дня назад.
– С «Таманью»-то как дела, Реймонд Федорыч? – поинтересовался мичман. – Решили или думают пока?
– Сегодня утром Корнилов лично распорядился. Так что надо вам поторопиться с подготовкой пилотов. Новый авиатендер быстро вступит в строй, аппараты для него есть, а летать на них некому.
– Кроме Кобылина и Серебренникова, у нас двое курсантов. Да, еще господин Митин сообщил давеча по рации: на «Адаманте» нашлось трое желающих, мичман и два матроса. Один до службы во флоте летал на аппарате под названием «мотодельтаплан». Два других имеют опыт на этих, как их… стимуляторах. Зарин не против. Вы как, одобряете?
Услыхав знакомое слово «стимулятор», Эссен припомнил энтузиаста-невозвращенца. Тот тоже рассказывал об успехах в компьютерной игре «Ил-2».
– Отчего ж, голубчик, попробуйте. На «Сопвиче» двойное управление, устройте им провозные, все станет ясно. И по части техники проэкзаменуйте, хотя тут, я думаю, все в порядке. «Потомки» кого попало на флот не берут. А как с местными рекрутами?
– Прислали пять человек; я их прокатил по кругу, потом немножко того-с, встряхнул. Ничего особенного – горки, иммельманы, петля Нестерова. Двое сами сбежали сразу после посадки, а еще одного еле-еле из кабины вытащили, до того ему томно сделалось. Тоже отослали, пусть дальше служит в своей кавалерии.
Эссен кивнул. Два отобранных новичка, драгунский поручик и мичман с линейного корабля «Императрица Мария», сутками напролет зубрили матчасть под руководством Рубахина. Тот, заполучив под команду офицеров, немедленно возгордился и теперь измывался над несчастными, стараясь ввернуть в каждую фразу как можно больше незнакомых слов. Будущие пилоты жаловались Эссену на зловредного инструктора, но лейтенант отделался хрестоматийным «тяжело в учении – легко в бою». Рубахина он дергать не хотел: моторист знает свое дело, а что до новичков – пусть привыкают.
– Кстати, Владимир Петрович, вы газеты посмотрели, что я из города привез? Нам их греки доставляют, прямиком из Вены. Почти свежие, недельной давности. Вы ведь читаете по-немецки?
Вопрос был излишним. Спрашивать Энгельмейера, потомка остзейских немцев, владеет ли он языком фатерлянда, смысла не имело.
– Да, просмотрел наскоро. Похоже, в Париже назревает очередная революция?
– Скорее, переворот. В конце концов, принц Наполеон приходится нынешнему императору племянником, дело, можно сказать, семейное.
Энгельмейер скептически хмыкнул.
– И ради этого «семейного дела» мы отправляем в Марсель цельную французскую армию. Авиатендеры, видимо, с ними пойдут, Реймонд Федорыч?
– Сначала надо туркам хребет сломать. Уж очень крепко они сидят в проливах. Потому и тороплю: Особая бригада должна быть готова, самое позднее, к началу июля.
– Что же, за Дунай, на Силистрию? – промедлив, спросил мичман. – А там снова в 77-м – Шипка, Плевна?
– Сперва да, на Силистрию. А там, глядишь, турки и станут посговорчивее, обойдемся без Шипки. Что до Парижа – вы сильно удивитесь, когда узнаете, кто приложил руку к тамошней заварушке.
III
Готовясь к поездке, Адашев, теперь командир отдельной мотострелковой роты, припомнил многое из того, что юнкерам доводилось видеть в 17-м и 18-м – кому в Киеве, кому в Москве, а кому и в Петрограде. Процессия получилась на славу: впереди легковой «Рено», на крыльях лежат, выставив вперед штыки, суровые юнкера; за ним михеевский «Ланчестер» («Шошу» заменили выклянченным у «потомков» пэкаэмом). Дальше – два грузовика, над кузовами которых колышутся фуражки и штыки константиновцев, еще один «Рено» и «Остин», грозно поводящий «максимами».
Борта грузовиков завесили кумачовыми транспарантами с надписями Vive le prince Napolйon! и A bas l'usurpateur![9] и неизменным Liberté, Égalité, Fraternité. А над легковушкой, на двух длинных хворостинах, красовалось полотнище с призывом Dieu, punir l'Angleterre![10]. Плакат вызывал нервный смех у тех, кому доводилось видеть германские и австрийские газеты 1914 года.
Наглядную агитацию дополнили пачки листовок. На одной стороне такой листовки красовалась карикатура на Луи Наполеона, на другой был напечатан призыв вступать в ряды libertй Corps. Особой нужды в этом не было: те, кто остался в лагере, и так принесли присягу принцу Наполеону; отказавшиеся томились в казематах севастопольских фортов. Пленным англичанам и туркам такого выбора не предоставили: их небольшими партиями вывозили на пароходах в Таганрог, откуда отправляли в великороссийские губернии, в города Поволжья и дальше, за Урал, на каторгу. Николай Первый не собирался миндальничать с интервентами.
Сегодняшнее мероприятие имело целью поднять дух волонтеров «Корпуса Свободы». Колонна прокатилась сквозь лагерь под нескончаемые овации, после чего начался митинг – в лучших традициях 1917 года. Для этого на «Адаманте» позаимствовали громкоговорители, и их утробный рев произвел на французов неизгладимое впечатление. Кульминацией стало обращение принца Наполеона к соотечественникам, зачитанное под звуки «Марсельезы» прямо с броневика. Адашев, с самого начала собиравшийся использовать «Остин» в качестве трибуны, был удивлен, когда матрос с «Адаманта», возившийся с усилителем, поперхнулся и заржал при виде офицерика в ярко-красных шароварах, толкающего речь с пулеметной башни.
Назад возвращались затемно. Адашев пригласил в машину двух французов, отправлявшихся к спешно формируемому штабу «Корпуса Свободы», и всю дорогу слушал трескучие тирады о том, что «истинные сыны belle France готовы умирать за принца Наполеона». А также бесконечные проклятия на головы островитян, поссоривших ради своих торгашеских планов Россию и Францию, коим «самим Провидением назначено быть союзниками и совместно устанавливать разумный миропорядок». Командир константиновцев думал о своем – Зарин распорядился выделить дюжину самых отчаянных юнкеров для спешно создаваемой «команды особого назначения». Кроме юнкеров, к ней приписали полтора десятка офицеров-кавалеристов из числа спасенных на «Живом» – все как один невысокие, крепкие, с блеском в глазах. А куда без него? Не всякому достанет храбрости прыгать во вражеские тылы с аэроплана на шелковых зонтиках…»