Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 42)
– Ну и кто вы есть после этого? Армеуты, папуасы, колец в носах не хватает! Ну ладно, дома безобразили – могу понять, хотя тоже свинячество. Но здесь-то, перед предками, как вам только не совестно? Вот ты, Кобылин, скажи – как тебя, храпоидола, после такого земля носит?
Летнаб переминался с ноги на ногу. Он старался изобразить крайнюю степень раскаяния, но безуспешно – мешала скошенная на сторону физиономия. Глаз затек, почернел, нос увеличился по крайней мере, вдвое, бровь, залепленная пластырем, набрякла над почерневшим веком. Правую руку, с разбитыми костяшками и опухшим запястьем, Кобылин держал на отлете.
– И какой из тебя наблюдатель? Нам, может, завтра лететь, а что ты таким глазом разглядишь? А ты, Рубахин, не прячься, покажись! Или думаешь, забыл о тебе? Нет, мер-р-рзавец, не забыл! А что рожа у тебя меньше расквашена – так это, знаешь ли, и поправить недолго!
Моторист, прятавшийся от начальственного гнева за широкой спиной летнаба, только икнул. Он, разумеется, не верил, что Эссен прибегнет к мордобитию. Не принято это: выбранить, упечь на гауптвахту, но чтобы в рыло – ни-ни. Не крупа пехотная, не матросики, – авиаторы, белая кость!
Вина этих двоих была очевидна, даже по либеральным меркам, принятым в авиаотряде. Накануне, когда офицеры в очередной раз отправились на корниловский флагман, летнаб с мотористом двинулись в город. Требовалось проследить за тем, как в кузнице военного порта изготавливают опытную партию флешетт (заказы на них с утра распихивали по всему городу). Кузнецы Севастополя, забросив все дела, перековывали подковные гвозди и строительные костыли в грубые стрелки, которым предстояло пролиться смертоносным дождем на головы французов, турок, англичан, сардинцев. Рубахину с Кобылиным доводилось видеть флешетты фабричного изготовления еще на той войне, а летнаб не раз сбрасывал их стрелки на головы турок.
Работа в портовой кузне спорилась, флотский унтер, приставленный следить за заказом, в подгоняльщиках не нуждался. Придравшись для порядку к какой-то ерунде, Кобылин с Рубахиным отправились на следующий «объект» – в мастерские крепостной артиллерии, расположенные в одном из фортов.
Если бы, отправляясь в командировку, авиаторы надели обычную форму – кожаные куртки-регланы, фуражки английского образца, английские же башмаки с кожаными крагами и галифе – глядишь, и обошлось бы. Уж очень отличался этот облик от привычного вида гарнизонных солдат и матросов. В Севастополе каждая собака знала о гостях из грядущего, и ни один патруль не посмел бы их тронуть. Но Зарин, отправляя команды в город, не желал, чтобы те стали предметом повышенного внимания. А потому мотористы и летнабы, в массе своей состоявшие в унтер-офицерских чинах (Кобылин с Рубахиным, к примеру, носили лычки мотористов первой статьи), одевались поскромнее – в робы и форменки. Они и в таком виде отличались от местных, но все же разница не так бросалась в глаза. И все бы ничего, если бы «командированные» не собрались отдохнуть от трудов самым что ни на есть российским способом…
Фон Эссен с Корниловичем после совещания съехали на берег. К трем пополудни их ждали в Офицерском собрании, а пока можно было осмотреть город – за полвека знакомые улицы и бульвары разительно поменяли облик. Удалившись от Графской пристани, офицеры перестали что-то узнавать, лишь по немногим знакомым зданиям догадываясь, куда их занесло.
Но заблудиться им не дали. Десяти минут не прошло, как пролетку нагнал верхоконный казак.
– Так что, ваши буянют! В кабаке заперлись, патрулю морды понабивали, грозят стрелить, ежели кто к ним сунется! Вы бы их вразумили, вашбродия, пока до беды не дошло!
До беды и правда оставалось совсем недалеко. За полквартала от места происшествия Эссен услышал сухие, резкие щелчки. Он похолодел, живо представив заваленную телами улицу и пьяного Кобылина, стреляющего по бегущим.
По счастью, летнаб палил в белый свет, как в копеечку, имея задачей не душегубство, а приведение неприятеля в страх Божий. В роли супостата выступал патруль в составе четверых матросиков и седоусого боцмана с линейного корабля «Париж». Морячки попытались изложить офицерам подробности происшествия, но Эссен только отмахнулся. Кобылин, узнав голос командира, пальбу прекратил, отчинил дверь и появился на пороге разгромленного заведения во всем великолепии – форменка разорвана до пупа, физиономия в крови, в руке – дымящийся пистолет. Из-за спины летнаба виднелся Рубахин с кочергой.
История оказалась самой что ни на есть простой. Употребив по две кружки пива, догнавшись «монополькой» и закусив таранькой, «командированные» собрались было уходить, но Рубахин, разогретый казенным хлебным вином, сцепился с владельцем заведения и, по собственному выражению моториста, «заехал ему прямо в бесстыжую харю». На обидчика набросились половые и оказавшиеся рядом кумовья избитого – матросы с фрегата «Сизополь». Ввиду подавляющего численного перевеса неприятеля (все же не французы какие или итальяшки – российские матросы, а с ними в кабацкой драке шутки плохи!) Кобылин прибег к крайнему средству – вытащил «Парабеллум» и принялся палить в потолок. Противник немедленно отступил, но избитый хозяин позвал на подмогу патруль. Драка вспыхнула с новой силой; дрались уже все со всеми, и Кобылину пришлось выпустить по окнам и полуштофам полный магазин. Это возымело действие – поле боя осталось за авиаторами, а патрульные, оценив безнадежность ситуации, послали за подкреплением.
Эссену нестерпимо хотелось прямо тут же, не сходя с места преступления, раскровенить мерзавцам физиономии. Но сдержался – не хватало еще вытаскивать непутевых унтеров с гарнизонной гауптвахты! Пострадавшим патрульным и хозяину кабака были выданы за обиду наскоро накорябанные расписки на пять рублей каждая; Корнилович поймал извозчика, и они во весь опор понеслись к Графской пристани, где дежурила гичка с крейсера.
История этим не закончилась. Доктор Фибих не успел обработать ссадины и раны бузотеров, а к «Алмазу» уже подошел вельбот. Адъютант командира порта передавал распоряжение – отныне нижних чинов и унтер-офицеров «гостей» станут выпускать в город только в сопровождении специально отряженных полицейских чинов. Каковые будут дежурить в караулке на Графской пристани, и как только возникнет надобность – сопроводят в город. Во избежание.
Позор был велик. Тем более что Зарин и сам понимал: следовало сразу же попросить провожатых, нечего его людям, не знакомым со здешними порядками, напрашиваться на неприятности.
– Ну что, допрыгались, соколики? – продолжал Эссен. – Теперь ахти вам, по срамным девкам да кабакам не побегаете!
Кобылин осторожно шмыгал сломанным носом, Рубахин переминался с ноги на ногу – до того было неловко.
– А вот узнают матросы, из-за кого им теперь, как ворье, под присмотром городовых по городу расхаживать! То-то вас отблагодарят…
Провинившиеся испуганно уставились на лейтенанта. Угроза была нешуточной – виновных в позорище ждала суровая, но заслуженная расправа сотоварищей.
– Да мы, вашбродие, не хотели вовсе! – неуверенно начал Кобылин. – Федор честь по чести хотел расплатиться, а тот денег не берет! И вопит, как резаный, будто деньги у нас какие-то… турецкие!
– Так что в точности! – вставил Рубахин. – Я трешницу сую, а он повертел, на свет глянул, да как заголосит: «Мошенник, деньги ненастоящие!» А как же они ненастоящие, коли я самолично их у господина ревизора получил? Под роспись? Что мне, терпеть, кады всяка лярва худая срамит?
– А ну-ка, дай сюда свою трешницу! – распорядился Эссен.
Рубахин порылся в кармане и протянул лейтенанту зеленовато-серую с розовым купюру.
Эссен повертел банкноту в руках.
– Болван ты, братец! Оглобля, гузно деревенское, а не авиатор! Смотри, что тут написано?
– А что? – не понял моторист. – Как надо, так и написано! Что я, трешниц никогда не видел? Да вы не сумлевайтесь, вашбродь, мы и на трешницу-то не нагуляли, все честь по чести…
– А ну читай! – взревел фон Эссен.
Рубахин съежился.
– Государственный кредитный… – начал он, раздельно выговаривая слова.
– Ниже!
– …разменивает кредитные биле…
– Еще ниже!
– …Управляющий… вашбродь тут неразборчиво!
– Я те дам «неразборчиво»! – окончательно взъярился фон Эссен. – В самом низу что написано?
– Так ничего тута нет, тока год значится!
– А какой год, лошак?
– Тыщща девятьсот пятый, вашбродие!
– А тут какой год?
– Верно! – Кобылин хлопнул себя по лбу и скривился от боли в разбитой руке. – Ты, Федька, ассигнацию ему дал, а тут таких нет – вот он и полез на рожон!
– Доперло наконец! – буркнул лейтенант. – А я уж боялся, вам окончательно мозги отшибли. Но Арцыбашев хорош – надо было додуматься и выдать такие деньги тем, кто отправляется в город! Непременно с ним побеседую, тоже мне, ревизор… А сами-то куда смотрели?
– Так ить мы не сообразили сразу… – начал оправдываться Рубахин. – Где ж тут дотумкаешь – такой, понимаешь, оборот!
– Должен был дотумкать! – наставительно поднял палец Эссен. – Не пехота, в авиации служишь, а значит, живо соображать обязан. Ладно, пошли вон с глаз моих! А ты, Кобылин, ступай-ка снова к доктору Фибиху. Придется замену искать, какой ты наблюдатель с таким глазом?