Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 34)
На меня поначалу смотрели, как на Илью-пророка, вещающего из пещеры в горе Кармель. И надо было видеть озадаченные физиономии офицеров, когда я заявил, что любое почерпнутое в книгах послезнание теперь обесценилось. Они никак не могли осознать, что наше вмешательство нарушило ход событий; как теперь ни повернется дело, но точного повторения не будет. И чем дальше, тем сильнее разойдутся две версии истории.
И это уже началось: я обратил внимание, что ордер британской эскадры отличался от того, что известен по описаниям историков. Они, конечно, могли и напутать, но есть и другое объяснение: после пропажи «Фьюриеса» и первых визитов гидропланов британцы могли перестроить колонны.
Мелочь, разумеется, но и знак: на наши сведения полагаться нельзя! Разве что на самые общие, касающиеся численности войск и кораблей. Но что касается тактики, стратегии, политики – все будет теперь иначе.
Особенно политики – у британского флота давно не случалось таких потерь. А если прибавить позорное бегство в Варну, то окажется, что империя пропустила серьезный удар.
«Полагаете, англичане выйдут из войны?» – спросил Зарин. Это вряд ли: после такого щелчка по самолюбию «просвещенные джентльмены», наоборот, разозлятся всерьез. И примутся собирать по сусекам войска и корабли. А их немало: только в Средиземном море у англичан солидная эскадра. А есть еще Флот метрополии, и эскадра адмирала Нэйпира на Балтике…
Что еще? Корабельный священник, отец Исидор растерян. Видимо, версия о множественности Вселенных и параллельных временах не монтируется в его сознании с христианскими догмами. Пару раз он порывался завести со мной разговор, но я уклонялся. Ну не готов я…
Впереди Севастополь. Отряд бежит на ост, обгоняя тяжко ползущий франко-турецкий караван. Оставшись без англичан, они не повернули назад, а лишь теснее сдвинули колонны. Зарин предположил, что союзники не имеют ясного представления о том, что произошло два дня назад. Я с ним согласен; картину учиненного нами разгрома французы наблюдать не могли, между ними и избиваемым британским ордером растянулась колонна британских транспортов. Пушечный гром они, разумеется, слышали, но наверняка отнесли его на счет нападения эскадры Корнилова. А маневр британцев, внезапно отвернувших в сторону, могли истолковать тактической необходимостью.
Так или иначе караван идет к Крыму. Встреча с разведкой под командованием адмирала Лайонса – четыре корабля, в их числе винтовой «Агамемнон», – должна состояться со дня на день, в трех десятках миль от мыса Тарханкут. В известной нам истории союзники выбрали Евпаторийскую бухту, а не Качу; но как поступят теперь – можно только гадать. Возможно, не дождавшись «отставших» англичан, они повернут обратно?
Ох, не верится… Решившись однажды на вторжение, французский маршал Сент-Арно и лорд Раглан (ушедший в разведку на «Карадоке») уже не отступят. Единственный их оппонент – генерал Броун, но он возвращается в Варну и там, надо думать, будет всячески тормозить отправку повторной экспедиции. Мол, надо подготовиться, понять, что там у русских за чудеса, корабли подтянуть…
Звучала мысль: пристроиться в хвосте каравана и пощипать его по ночам. В самом деле – прожектора вместе с качеством артиллерии гарантируют тепличные условия боя, ни о каком ответном огне и речи быть не может. За две-три ночи можно нанести значительный урон.
Зарин эту затею зарубил. Ночью большую часть снарядов разбросаем зря, а погреба и так далеко не полны. Снарядный голод пятнадцатого года сказался и на флоте, а уж авиаматки и вовсе снабжали по остаточному принципу. С «Алмаза» даже забирали снаряды для передачи на другие корабли. На «Заветном» дела обстоят не лучше – его комендоры снарядов жалеть не привыкли и в недавнем бою несколько перестарались.
Из трех наличных торпед извели две. Есть еще мины – испытанная система 1912 года с гидростатом для установки на заданное заглубление. Отправляясь в набег к Зонгулдаку, «Заветный» принял на слипы полный комплект, восемнадцать штук. Горячие головы предлагали разбросать букеты из плавучих мин на пути каравана, но Зарин с Краснопольским воспротивились, не желая остаться безоружными в грядущих сражениях. К тому же, чтобы грамотно спланировать атаку, нужна воздушная разведка, а тут Эссен категоричен: «Если не хотите лишиться последних аппаратов, дайте хоть двое суток на ремонт и переборку моторов!»
Да и погода не благоприятствует. С вечера восьмого сентября зарядил дождь. Волнение поднималось до четырех баллов, о полетах можно было забыть. Распогодилось лишь сегодня к утру; от горизонта до горизонта – зеркальная гладь, редкая для Черного моря.
Не все в порядке и с кораблями. В холодильниках «Алмаза» обнаружились течи, появились неприятные вибрации, греются опорные подшипники вала. Старший механик не желает говорить о ремонте в море: «уставшие механизмы работают на пределе, и чрезмерно надрывать их рискованно. Одно дело – заменить несколько трубок и подрегулировать подшипники, и совсем другое – расхлебывать последствия серьезной аварии, не имея ни мастерских, ни классных специалистов Севастопольского порта».
Так что союзники пока предоставлены собственной судьбе, и отряд накручивает на валы милю за милей до Севастополя. Старшие офицеры и боцманы лютуют: повсюду драят, красят, чистят, скоблят – приводят корабли в парадный вид для встречи со славными предками…
Ведение дневника способствует рефлексии. Ступив на палубу «Заветного», я старался оставаться сторонним наблюдателем. Ограничивался советами, подсказками, пророчествами; наслаждался, как мог, ролью пришельца из грядущего. «А великих дел не видать!» – как сказал устами царевны Софьи классик советского исторического жанра. Конечно, показывать картинки на экране, рассуждать о тактиках и стратегиях – занятие выигрышное и необременительное, но, когда рядом воюют и погибают, становится не по себе. Так что рефлексия рефлексией, а пора вам, товарищ Велесов, заняться чем-то посущественнее. Чтобы не было потом мучительно больно за бесцельно прожитые годы, как писал Островский.
Что-то тянет меня сегодня на классиков. Может, к дождю?»
II
– Ну что, дядя Спиро, дождались? Как с ночи заштилело, так до сих пор ни ветерка. – Капитан Белых мотнул головой, указывая на обвисший грот. – А говорил, к вечеру будем в Одессе!
– И будем! – насупился старик. Он болезненно воспринимал любую критику со стороны пассажира. – Спиро Капитанаки свое слово держит, это тебе…
– Да-да, помню… – устало махнул рукой капитан. – Это мне всякий скажет, хоть в Варне, хоть в Анапе. И все же, за каким рожном мы в море столько околачивались? Еще два дня назад свободно могли бы до берега дойти!
– Какой ты умный, нэарэ! – притворно восхитился контрабандист. – Почему не ты здесь главный, а старый Капитанаки? Уж не потому ли, что он знает, что все эти дни берег сторожил подъесаул Тюрморезов со своими хлопцами? А с Тюрморезом договориться неможно: сколько ни предлагали, все впустую! И Апостолокакис предлагал, и Коля Не Горюй с Пересыпи, и Андроник Христолиди. Не берет!
– «Ты ведь меня знаешь, Абдулла… – пробормотал Белых. – Я мзду не беру. Мне за державу обидно».
– Вот и я говорю – обидно! – закивал грек. – А уж как уговаривали, какие деньги сулили…
– Слышу, дядя Спиро, слышу. Правильный мужик этот ваш подъесаул, надо познакомиться…
Контрабандист покосился на спецназовца с подозрением.
– Цикудью[15] он горазд хлебать! В его дежурство к берегу и не суйся, учует и изловит. Потому и ждали два дня. Да и ветер плохой был, трамонтаде. Зачем искушать судьбу? Подождали – и хорошо!
У Белых на этот счет имелось иное мнение. Ничего хорошего в том, чтобы загорать посреди гладкого, как скатерть, моря, капитан не видел. Хотя по-своему дядя Спиро прав – тяжелогруженой шхуне непросто лавировать против норд-оста – «трамонтаде», как звал его на итальянский манер контрабандист. У черноморских мореходов в ходу своя терминология, отличающаяся от привычной: например, нос судна здесь называют «прова», корму – «пупа», якорь – «сидеро». А над флотскими – «хлотскими» – терминами подтрунивают беспощадно…
– Как без ветра идти, дядя Спиро? На веслах? Далековато – верст десять, не меньше!
– А хоть бы и на веслах? – ухмыльнулся старик. – Хоть бы и все двадцать? Вон сколько свободных рук! И арнауты твои потрудятся, святитель Николай праздность не одобряет.
Белых представил, как боевые пловцы закатывают рукава тельников и берутся за длинные весла, уложенные сейчас вдоль фальшбортов.
«Как бы инвентарь не поломали, а то тащи эту шаланду моторкой. А где бензин брать?»
– Вапора! Дядя Спиро, вапора от Аккермана!
Мальчишеский голос доносился из вороньего гнезда – корзины с плетенными из ивняка бортами на грот-мачте. Кричал двенадцатилетний Ставрос, юнга и внучатый племянник шкипера. Грек вскочил и, приглядевшись, ткнул пальцем на запад. Там на фоне зеркально-недвижного моря чернела крохотная клякса.
– «Воронцов», больше некому! – сдавленно прошипел грек. Веселость его как рукой сняло. – Сюда ползет, гамо'тон панагия'су![16] Не свезло… дело совсем бамбук! Идет с депешами для графа Строганова. На борту у них воинская команда – остановят, досмотрят… Время-то военное!