Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 33)
– Вряд ли… – лениво отозвался Андрей. – Мы когда расстались? Позавчера, около полудня. Ветер был северный… то есть с норда. И только вчера задул зюйд-вест. «Клитемнестра» наверняка все это время провела в море, ждала попутного ветра. Да и не стал бы дядя Спито соваться с полными трюмами контрабанды, средь бела дня, к берегу. Наверняка дождался вечера, а уж там, на мягких лапках…
– В темноте, на парусной скорлупке? Не стремно? Да и заблудиться можно на раз…
– Дядя Спиро берег наизусть знает, не заблудится. У него повсюду свои знаки: скалы, валуны, одинокие деревья на прибрежных кручах, домишки всякие. Ну и звезды, конечно. Это, брат, такая навигация, куда там ДжиПиЭс!
Часы – дорогой швейцарский хронограф – негромко тренькнули. Андрей скосил глаза на запястье. Полпервого ночи, одна склянка. «Адамант» еле полз, таща за собой длинные, ярко светящиеся усы. Морось куда-то подевалась, небо постепенно расчистилось. Море «горело» – так называл это явление старый грек. Это было очень красиво – на гребешках маленьких, едва плещущих волн то тут, то там, вспыхивали россыпи фосфорических пятен. Время от времени раздавался громкий звук, словно хрюкала невесть откуда взявшаяся посреди моря свинья, и вдоль борта порскали десятки серебристых струек – рыбья мелочь спасалась от дельфина.
«Адаманту» в отличие от них торопиться некуда. Сторожевик медленно ползет в хвосте каравана союзников, время от времени поднимая в воздух «Горизонт». Беспилотный вертолет проходит над армадой, передает захватывающие панорамы моря, от горизонта до горизонта покрытого колоннами судов, и уходит дальше, по пеленгу радиопередатчиков. Леха настроил БПЛА так, что он долетал до алмазовского отряда на автопилоте и зависал километрах в двух, на высоте трехсот метров. На экранах две серые тени – «Алмаз» с «Заветным» – и черная туша турецкого парохода. Подводить «Горизонт» ближе Леха отказывался категорически, но и с такого расстояния на палубе отлично различались желтые этажерки гидропланов.
Вчера, несмотря на скверную погоду, «Горизонт» поднимали целых четыре раза. БПЛА нанес визит алмазовскому отряду, облетел караван, дважды смотался к улепетывающим англичанам. Тактический планшет в центре управления усеивали значки и стрелки, обозначавшие колонны, эскадры и их предполагаемые курсы. Леха пахал как папа Карло, перекусывал бутербродами, которые кок таскал ему прямо на вертолетную палубу.
К огорчению Фомченко, примерно наказать строптивого оператора не удалось. Поначалу Кременецкий собрался отправить «штрафника» на исправительные работы – отдирать, под чутким руководством боцмана, краску. Или точить якорь. Или продувать макароны. То есть заниматься чем-то бессмысленным, но душеспасительным обязательно – на глазах злопамятного генерала.
Но не судьба. Заботясь о здоровье незаменимого специалиста (а заодно и о сохранности ценного оборудования), Кременецкий приказал поставить на вертолетной площадке невесть откуда взявшийся на сторожевике пляжный зонтик, теперь увешанный электроникой Леха торчал под веселеньким рыже-белым куполом, изображая киборга на курорте. А Фомченко оставалось хмуриться, глядя на наглеца, и строить планы мести, один другого кровожаднее.
Вот и приходилось срывать раздражение на горемыке Бабенко. Тогда, в радиорубке, генерал чуть не довел старлея до нервного припадка – тот даже о запасе хода «Горизонта» забыл, чем и подставил ни в чем не повинного Леху. Оператор до сих пор не может простить старшему лейтенанту «генеральского неудовольствия» – говорит, пусть теперь попросит лечить его компы, когда они в очередной раз зависнут! А шило свое пущай сам пьет, мне в горло не полезет…
Да, усмехнулся Андрей, начальство долго будет припоминать нашему королю эфира тот сеанс радиоперехвата. Совсем плох стал Никитка: веко дергается, бледный… Как бы не сорвался – работы у него сейчас невпроворот, эскадры, как тараканы, расползаются в разные стороны, и за всеми надо уследить…
Валентин будто прочел его мысли:
– Странно, с чего англичане так поспешно повернули назад? И не попытались связаться с союзниками? Есть же у них какие-нибудь посыльные суда?
Ну вот, опять… Андрей тяжко вздохнул и в сто первый раз объяснил:
– А ты представь, что у них творится. Вместо Черноморского флота на караван напали какие-то странные корабли в сопровождении летающих машин. Кто это – марсиане? Робур-Завоеватель? Британский комфлота то ли погиб, то ли тяжело ранен, его флагман, «Британия», потоплен. Эскадру ведет один из командиров кораблей, а на него давит генерал, требует вернуться и переждать. Поневоле растеряешься!
Часть кораблей горят, часть вообще неизвестно где. Быстроходные паровые суда норовят сбежать, их надо разворачивать и припахивать к буксировке парусников. Все вокруг твердят, что остальные колонны союзников – те, что не повернули, – прямо сейчас добивают где-то за горизонтом «марсиане». А что делать с теми, кто до сих пор болтается в воде, на обломках? Спасать их, рискуя попасть под новый удар этих самых марсиан, или бросить на произвол судьбы и удирать?
Рогачев пожал плечами – возразить было нечего.
– То-то, брат… – вздохнул Андрей, – а ты говоришь – посыльные суда…
Инженер воровато оглянулся и вытащил сигареты. Андрей покосился, покачал головой. Курить здесь запрещалось категорически, для этого была отведена галерея-полуют под вертолетной палубой. И Валентина поймают с сигаретой – не миновать. Он и сам об этом знал: нерешительно помял в пальцах мальборину и со вздохом засунул обратно в пачку.
– Я вот о чем подумал: зря генерал запретил связываться с вашим другом, который на «Алмазе». Знали бы сейчас все точно…
– По-своему генерал прав, – пожал плечами Андрей. – А вдруг там под пистолетом говорит? И вообще, мало ли кто может слушать эфир? Вот если бы как-то ему намекнуть, что мы здесь…
Андрей покачал головой. Он уже подходил к Фомченко с этой идеей. И услышал в ответ непреклонное: «Вы даете гарантии, майор, что этот ваш сигнал поймет только Велесов и больше никто?» Гарантий не было, а потому идея так и осталась пока идеей.
А дождик-то совсем прекратился, подумал Андрей. И с «Алмаза» могут поднять гидропланы, погода позволяет. Как бы «Горизонт» не засекли – догнать его, конечно, не догонят, не та прыть у стареньких «М-5», но все равно неприятно…
– Вы говорили, Сергей Борисович хорошо знает фантастику? – прервал затянувшуюся паузу инженер.
– Было дело. Студентами мы состояли в КЛФ при Бауманке – там, собственно, и познакомились. Был такой – «Три парсека». Мы его еще «Три поросенка» звали. Слыхал по такое явление – КЛФ?
– Клубы любителей фантастики? – кивнул Рогачев. – Приходилось.
Он так и не убрал сигареты и вертел пачку в пальцах.
– Сейчас-то весь фэндом в Интернете сидит, встречаются разве что на конвентах. Я к чему спросил: как думаете, он читал Дугласа Адамса?
– «Автостопом по Галактике»? Ну еще бы! Как сейчас помню: «Если бы мы знали, почему горшок с петунией подумал именно то, что подумал, мы бы куда глубже понимали природу мироздания».
– Я как раз о природе мироздания! – обрадовался Валентин. – Не припомните ответ на Главный Вопрос Жизни, Вселенной и Всего-всего?
Андрей внимательно посмотрел на инженера, извлек у него из пальцев красно-белую коробочку с надписью: «Курение убивает» – и отстучал ею по поручню:
Небо на востоке совсем посветлело. Сторожевик прибавил оборотов, палуба под ногами дрожала от скрытой мощи дизелей. Андрей оглянулся – снежно-пенные жгуты за кормой скручивались в кильватерную струю: «Адамант» на двадцати узлах крейсерских влетал в новый день.
Часть третья
Лестница к морю
Глава первая
I
«
Путешественники прежних времен правы – ежедневные записи выстраивают мысли, помогают лучше оценить происходящее. Наедине с листом бумаги приходится выбирать из событий наиглавнейшее и волей-неволей обдумывать.
Можно, конечно, открыть «Ворд» – благо фотоэлементная «раскладушка» исправно снабжает ноутбук энергией. Но это совсем не то – принтера нет, документ обречен оставаться на жестком диске. Что это за радость, скажите на милость?
Я заново открыл для себя письмо «от руки». Компьютер отучает обдумывать фразу, прежде чем выплеснуть ее на бумагу. Зачем? Всегда можно удалить неудачный оборот, дополнить настуканное на клавиатуре. Тут – иное; первые несколько страниц, сплошную мешанину исчерканных строк, я попросту выдрал и выбросил.
Было еще соображение – пора осваивать старую, «дореволюционную» орфографию. Но не вышло: незнакомые правила не оставляют времени на неспешное обдумывание, главную прелесть ведения дневника. Стоит ли говорить, что и эти странички отправились в корзину?