Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 31)
– Готовы, «Алмаз». Ветер четыре балла, волна до полуметра, посадка будет опасной…
– Третья рация! – воскликнул старлей. – Вот эта, с позывными «Морской бык» – третий «Кенвуд», точно говорю!
– Какой еще «Морской бык»? – скривился Фомченко.
– Понятия не имею, – честно ответил Андрей. – Но похоже, гидропланы действуют с него, а не с «Алмаза».
Фомченко раздраженно кашлянул.
– Хрен знает что, майор. То «Алмаз», то какой-то бык. Выясните, наконец, кто там есть?
– Слушаюсь, тащ генерал-лейтенант. Есть одна мысль. Тот, что с позывным «Алмаз», – это точно Серега… простите, Сергей Велесов. Голос его, я узнал. Может, попробовать с ним связаться? Тогда сразу все и проясним!
– А-а-атставить, майор! – взревел Фомченко. Лицо его налилось багровым. – И чтоб никакой самодеятельности! Старший лейтенант, специально для вас: запрещаю любые попытки выйти на связь, только слушать! Лично отвечаете!
Андрей кивнул. Он ожидал чего-то подобного.
– «Алмаз», я «тридцать второй», – проснулся динамик, – С зюйд-веста подходят два колесных корыта. Один – вроде «Фьюриеса», второй поменьше.
– «Тридцать второй», осмотрите поближе, доложите, как поняли, прием!
– Я «тридцать второй», вас понял, выполняю…
– Охранение, тащ генерал-лейтенант. – упредил вопрос Андрей. – Пароходофрегаты. Шли в удалении от линейного ордера, а теперь стягиваются.
– Им лучше отойти. – добавил Кременецкий. – Если попадут под перекрестный огонь – придется туго.
В рубке повисла тишина, только булькал время от времени динамик, да потрескивало что-то в недрах электронных блоков. Фомченко сердито сопел, косясь на радиста. Тот старательно делал вид, что не замечает начальственного нетерпения.
– Я «тридцать второй», – вновь ожил эфир. – «Алмаз», двигатель глохнет, иду…
Фомченко вскинул голову
– Я «Морской бык», что у…
– Какого черта, старлей?
– Сигнал уходит… – прошептал радист. – Счас, тащ генерал-лейтенант…
Колонка захлебывалась криками, вопросами:
– «Тридцать второй», что…
…«Алмаз»…
– Хватит жевать сопли, старлей! – в ярости взревел Фомченко – Сделайте что-нибудь!
– …двигатель заглох, сели, – ясно, чисто зазвучало в колонках. – До фрегата кабельтовых пятнадцать-двадцать, не больше. Идут к нам.
– Все, – Бабенко говорил неожиданно спокойно. – Сигнала нет. «Горизонт» уходит, далеко.
И ткнул пальцем в монитор. Зеленая точка неторопливо ползла по кривой, цифры около нее торопливо менялись.
Кременецкий схватился за гарнитуру:
– Алябьев, отставить! Вас куда несет?
– А что я могу? – из командирского наушника зазвучал Лехин голос. – Все, горючка йок, увожу пепелац.
Фомченко танком надвинулся на командира «Адаманта».
– Кавторанг, твои подчиненные что, совсем охренели? Творят что хотят, не спрашивая начальство? Это что, кологривский бардак или боевой корабль?
– Товарищ генерал-лейтенант, топливо на «Горизонте» заканчивается! – отрапортовал испуганный Кременецкий. – Оператор в соответствии с инструкцией…
– Инструкции у него… – Фомченко не говорил, а рычал. – Докладывать надо, прежде чем что-то делать! Разберитесь и накажите!
– Есть, тащ генерал-лейтенант! – вытянулся капитан второго ранга. – Примем меры, как только вернется БПЛА!
– Вот и прими! – буркнул Фомченко. – А то устроили, понимаешь, клуб компьютерных игр…
И медведем полез прочь из радиорубки. Андрей посторонился, пропуская начальство.
«…Что же у них там все-таки стряслось?»
Глава пятая
I
– Вот и пришлось нам схлестнуться с гордыми бриттами!
Корнилович встал, развел локти, потом несколько раз резко свел их перед собой, так, что хрустнули суставы.
– Признаться, никогда не понимал, зачем петербургским господам понадобилось воевать с Вильгельмом и таскать каштаны из огня для Франции с Англией. Неужели история никого и никогда не учит? Уж кажется, после восьмидесятых годов, после Кушки и несостоявшейся британской экспедиции на Кронштадт, а паче того – после войны с японцами, пора бы избавиться от иллюзий касательно «просвещенных джентльменов». Так нет же – снова русским мужикам пришлось лить кровь ради прибылей британских купчин!
– Бросьте, лейтенант, – усмехнулся Марченко. – Наше дело – присяга и престол-отечество, а политику оставьте сенаторам, Государственному совету и лично Самому.
– Ну уж нет, – упрямо тряхнул головой Корнилович. – Теперь, господа, пора и нам подумать об этих материях. Известный нам Санкт-Петербург вместе с министрами остался черт знает где, и что теперь предпринять – решать, извините, некому-с…
– Это как же – «некому»? – картинно удивился Марченко. – Вы, мичман, кому присягали? Государю императору и в его лице – царствующей династии. А значит, и Николаю Павловичу, восседающему сейчас на престоле. Так что, душа моя, и решать за нас есть кому – как, впрочем, и всегда…
Корнилович удивленно воззрился на собеседника – он явно не ожидал такого поворота. Я поудобнее устроился в кресле, предвкушая эффектную пикировку, но тут дверь распахнулась, и в кают-компанию «Морского быка» вошел лейтенант фон Эссен.
– Здравствуйте, господа! Как отдыхается?
Авиаторы приветствовали начальство нестройным гулом. Законы кают-компании незыблемы – здесь обходятся без чинов и уставной субординации.
Строго говоря, это помещение не было задумано как кают-компания. «Дениз бога», он же «Морской бык», – новый авиатендер в составе русского отряда, – обычный коммерческий пароход, и его строители не предусмотрели особого помещения для офицерского досуга. Так что авиаторам самим пришлось об этом позаботиться. Перетащили кой-какую мебелишку, посуду, столовые приборы, из числа взятого на британском пароходофрегате; Лобанов-Ростовский путем интриг, лести и подкупа переманил с «Алмаза» буфетчика, младшего баталера Синицына, знаменитого на весть Черноморский флот своими горячими закусками и пуншем. За четыре дня, пока трофейный угольщик превращали в авиатендер, вестовые обустроили импровизированную кают-компанию со всем уютом, какой позволяли имевшиеся в их распоряжении скудные средства.
Я перебрался на «Морской бык» сразу после набега на караван. Формально – чтобы ознакомить ребят фон Эссена с тактикой морской авиации, применявшейся в боях Второй мировой. На самом же деле мне просто нравилось общество этих молодых, веселых, отчаянно храбрых людей. С ними я будто избавился от половины своих пятидесяти с хвостиком лет – третий день шучу, пью коньяк, слушаю байки, сам рассказываю вымышленные или реальные – а оттого еще более невероятные! – истории из авиационной жизни. Слушают меня, раскрыв рот, а уж когда я включаю ноутбук и на экране начинают мелькать корабли и самолеты – тишина стоит гробовая, изредка нарушаемая эмоциональными репликами. Вчера вечером я поставил им «Перл-Харбор»; обсуждение продолжалось до двух ночи, уговорили совместными усилиями четыре бутылки ямайского рома и две – джина. Я не рискнул соперничать с молодыми организмами авиаторов и ограничился двумя стаканами пунша. И все равно наутро голова гудела – спасибо умнице Синичкину, который проявил редкую деликатность, прислав прямо в каюту здоровенную кружку трофейного портера. Спасительную влагу приволок вестовой; он же сообщил, что «ихнее благородие, господин лейтенант велели непременно быть к трем склянкам, потому как совещание».
К этому тоже предстояло привыкнуть – я не сразу сообразил, что «три склянки» – это девять-тридцать утра; склянки считают с полуночи, отбивается каждые полчаса, и так – до восьми. После чего счет начинается вновь.
Все-таки у моряков все устроено иначе, чем у нас, сухопутных обитателей. Это касается незыблемых материй вроде часов и календаря: я с удивлением узнал, что на флоте с петровских времен в ходу особое «морское счисление», согласно которому сутки начинаются с полудня предшествующего дня по календарю, опережая привычный счет на двенадцать часов.
Настенные часы «Ф. Винтеръ» на переборке музыкально тренькнули – девять-тридцать. Эссен водрузил перед собой обшарпанный бювар и принялся возиться с кожаным язычком. Марченко и Лобанов-Ростовский переглянулись и тоже подсели к столу. За ними один за другим подтянулись и остальные. Буфетчик засуетился, унося тарелки и недопитые стаканы с чаем; вестовые наскоро обмахнули столешницу полотенцами. Совещание началось.
– Итак, господа, мы с вами имеем бледный вид, – подвел итог лейтенант. – Из шести аппаратов исправны два, еще два нуждаются в основательном ремонте. Моторы все хорошо бы на переборку. «Тридцать вторая» вообще больше никуда не полетит, пустим на запчасти. Простите, Всеволод Михайлович, Константин Алексаныч, говорю как есть.
Марченко лишь пожал плечами; вконец расстроенный Лобанов-Ростовский помотал головой. После вчерашнего проворота в кают-компании он вместе с мотористами до утра провозился у аппарата. Князь надеялся заменить верхнюю плоскость и стойки, разбитые английским ядром, но не вышло – в лонжеронах и килевой балке обнаружились трещины, и заделать их подручными средствами не удалось. Оставалась надежда на замену поврежденных частей в мастерской «Алмаза», но пока экипаж «тридцать второй» остался безлошадным.