Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 15)
– В десяти километрах от береговой линии должно проходить грунтовое шоссе, – заговорил штурман. – Построено, если верить справочнику, в 1913-м. Можно проверить.
– М-м-м? – генерал взглянул на Леху.
– Дадите команду – посмотрим, – отозвался тот. – Для нашей птички десять верст не крюк.
Леха верен себе: никакого чинопочитания. Впрочем, что ему сделается, незаменимый, блин, специалист…
Вчера, при возвращении на «Адамант», «Горизонт», по выражению оператора, «словил глюк» – в последний момент завалился на бок, покалечив несущий винт и чуть не сломав хвостовую балку. Леха всю ночь провозился, устраняя последствия жесткой посадки. Справился. Устранил.
– А теперь послушаем начальника научного… хм… цеха. – Фомченко повернулся к Рогачеву. Тот хмыкнул, давая понять, что оценил шутку.
– Ситуация такова: радио– и телевещание в эфире отсутствуют, промышленные помехи – тоже. Только атмосферные, естественного происхождения. Три раза принимали морзянку, судя по грязному сигналу – искровые передатчики начала прошлого века. Минимум два разных, передачи шифрованные, содержимое…
– Значит, все же Первая мировая? – перебил Фомченко. – Вы уверены, товарищ инженер?
– Уверен, – кивнул Рогачев. – То есть уверен, что передатчик работал в этом диапазоне. Понимаете, у нас чувствительная и широкополосная аппаратура; из любой точки Черного моря гарантированно приняли бы сигналы стационарных радиостанций из Севастополя, Варны, Стамбула, судовых радиостанций Черного моря, а при благоприятных условиях – Афины, Рим, Багдад, все Восточное Средиземноморье. А тут одиночные передачи! Такое впечатление, что они вроде нас, попаданцы… то есть… в общем, они тоже не отсюда. Я склонен полагать…
– Яснее, будьте любезны! – взревел генерал. – Полагать он склонен! Излагайте точно и четко, вы на военном корабле, а не на кухне у тещи!
Рогачев неуверенно оглянулся на Андрея. Тот незаметно сделал успокаивающий жест – не тушуйся, все путем.
– Увы, товарищ генерал-лейтенант, без предположений обойтись трудно. У нас были всего сутки, чтобы изучить данные с груздевского оборудования, и товарищ Рогачев высказал гипотезу, что…
– Вот раз он высказал – пусть и докладывает! – перебил Андрея Фомченко. – Только коротко и ясно!
– Коротко… хм… – помялся инженер. – Если совсем коротко: профиль энергетических колебаний в момент срабатывания «Пробоя» указывает на то, что мы в 1854 году. Но вот с захваченной массой не все понятно.
– Теоретически временной интервал связан с массой перемещаемых во времени, – подхватил Андрей. – Раз мы оказались там, куда собирались попасть – то и перенесенная масса должна быть та, на которую изначально настраивалась аппаратура «Пробоя».
– Это я и хотел сказать! – закивал Рогачев. – Видите ли, «Адамант» куда меньше кораблей экспедиции. Когда его втянуло в воронку, сработало нечто вроде закона сохранения: по дороге мы как бы зацепили что-то еще, уравняв соотношение «масса – время».
– И это «что-то еще» – немецкая подводная лодка? – поднял брови кавторанг. – Не сходится. Мы – семьсот сорок тонн водоизмещения, субмарина еще полтораста…
– Сто двадцать восемь, – вставил Андрей.
– Тем более! Один БДК четыре четыреста в перегрузе, не считая «Помора»! Не получается, товарищ инженер!
– Это если лодка была одна, – ответил Рогачев. – А если нет?
– Хотите сказать… – насупился Фомченко, – что эта ваша гребаная воронка могла захватить из шестнадцатого года еще один корабль?
– Другого объяснения не вижу, товарищ генерал-лейтенант. Воронка перехода накрыла круг диаметром максимум мили в полторы, а значит…
– Еще одна лодка?
– Это вряд ли, – покачал головой Андрей. – Черное море – не Атлантика, тут немцы волчьими стаями не ходили. Вряд ли в этот круг могли попасть сразу две субмарины.
– А если пароход? – спросил Кременецкий. – Немцы частенько всплывали и топили торгашей артиллерией. Или подрывными зарядами.
– В принципе реально. Хотя, чтобы вот так совпало… нет, не думаю. Маловероятно.
Фомченко смял папиросу, обсыпав столешницу крошками табака.
– Ладно, со временем определились. Предлагаю двигаться к востоку вдоль берега, пока ситуация не прояснится. Или в глубь суши заглянуть, как предлагает товарищ… вот он. – Генерал мотнул головой в Лехину сторону. – Если мы в 1854-м, то бояться нечего, противников у нас нет.
– У турецкого берега должно быть полно мелких суденышек, – вставил Андрей. – Обнаружим с «Горизонта», догоним, расспросим…
– Решено! – повеселел Фомченко. – Будем брать языка.
– Взять-то можно, – покачал головой Кременецкий. – Поймать каботажника, всего делов… А вот с расспросами… кто-нибудь знает турецкий?
Повисла неловкая пауза.
– Ничего… – крякнул генерал. – Жить захотят – все расскажут. Мне вот куда интереснее, откуда взялись эти ваши, Рогачев, радиопередачи. Кстати, расшифровывать не пробовали?
Инженер развел руками.
– У меня нет шифровальщика, – торопливо вставил командир «Адаманта». – На пээскаэр по штату не положен, как и переводчик.
– Не положено ему… – брюзгливо буркнул Фомченко. – А в прошлое кататься тебе по штату положено? Раз приказано расшифровать – исполнить и доложить, а про штаты дома будешь рассуждать. Если вернешься. Все ясно?
II
«Мне, как и моим товарищам по несчастью, и раньше доводилось встречать русских морских офицеров. Их мундиры хорошо нам знакомы; они мало отличаются от формы, принятой во флоте Ее Величества. А вот облик тех, кто поднялся на палубу «Фьюриеса», в иных обстоятельствах вызвал бы у нас недоумение. Но, увы, к этому моменту большинство из нас находились уже в расположении духа, близком к отчаянию, а потому потеряли способность удивляться. Лишь на немногих лицах была написана решимость и стойкость, которую, способна дать человеку лишь вера в Господа; остальные несли маску отчаяния и тупой покорности Року.
Форма русских офицеров не походила ни на что, виденное нами прежде. Как и стремительный катер, доставивший их на «Фьюриес»; как и убийственная точность пушек, поражавших фрегат с огромного расстояния. Но более всего меня поразили их взгляды.
Офицер, принимавший из рук мистера Лоринга шпагу вместе с капитуляцией фрегата, смотрел на нашего капитана, будто на гостя из потустороннего мира. Этот русский, несомненно, прекрасно владел английским языком; однако вопросы его прозвучали сбивчиво, словно речи нерадивого школьника. Было ясно, что он испытывает крайнюю степень недоумения и с трудом понимает, что происходит.
Те же чувства владели и его соплеменниками. Даже матрос, стоявший у трапа с винтовкой, рассматривал офицеров и матросов Ее Величества, будто уродцев из паноптикума. Но стоило русским заговорить…
Мы не поверили своим ушам, когда он заявил, что мы являемся подданными королевства Пруссия (русский офицер назвал нас германцами) и служим Османской империи. Когда мистер Лоринг указал на британский флаг – увы, спущенный! – он заявил, что мы, в нарушение законов войны, подняли этот флаг для того, чтобы выдать себя за англичан, которые, по его мнению, являются союзниками Российской империи в этой войне!
После этих слов на палубе «Фьюриеса» воцарилось гробовое молчание. Офицеры и матросы переглядывались, будто спрашивая друг друга, не ослышались ли они? В иной ситуации можно было бы заподозрить русского в недостойном глумлении над побежденными, но тон голоса и, главное, выражение его глаз не оставляли сомнений и искренности.
Тягостную паузу прервал мистер Томас Блэксторм. Он поинтересовался – о какой войне, собственно, идет речь и кто с кем воюет? Ответ был получен немедленно: по мнению русского моряка, Российская империя в союзе с Великобританией, Французской республикой и королевством Италия – он назвал этот союз «Согласие» – уже третий год ведет войну с некими «центральными державами», в число которых входят Австро-Венгрия, Османская империя и Германия. Опять Германия! На осторожное замечание мистера Блэксторма, что не существует такой страны «Германия», русский резко возразил, что она не только существует, но и одерживает победы в сражениях во Франции и в Польше. А Османская империя уже год как отражает попытки флота «Согласия» завладеть Проливами и громит английские войска в Месопотамии.
Ни один из офицеров Ее Величества не нашелся что ответить – настолько дико это прозвучало. Разум мой помутился; все, что случилось с момента появления летающего катера, казалось мне мороком, диавольским наваждением. Я поднял руку, чтобы сотворить крестное знамение, и тут раздался крик сигнальщика.
С правой раковины приближался корабль. Намного крупнее того, чьи пушки разгромили наш «Фьюриес»; две трубы, слегка откинутые назад мачты; высокий бурун у выгнутого, на манер балтиморских клиперов, форштевня, выдавал отличного ходока. Огромное белое полотнище с косым голубым крестом не оставляло никаких надежд – это русские. Я замер, не в силах оторвать глаз от накатывающего на нас Рока.
Энсин Джереми Пратт извлек из-за отворота сюртука подзорную трубу и навел на корабль; потом передал ее мне. Я с благодарностью принял инструмент.
К ужасу своему, я ясно разглядел на палубе корабля летающие машины – точно такие, как та, что нанесла нам визит несколько часов назад. Я насчитал не меньше пяти штук; кроме того, обратил внимание на непривычного вида орудия, установленные на высоких тумбах. Энсин любезно объяснил, что необычайно длинные стволы свидетельствуют об огромной дальности стрельбы; мы уже имели несчастье убедиться в справедливости этого утверждения.