Борис Батыршин – Клык на холодец (страница 44)
От могучего пинка дверь с треском распахнулась.
– Приканали, петушьё? Ща я вас пошинкую, век воли не видать!
– Это что у нас тут, побег? – ответил знакомый глумливый голос.
– На волю намылились, лошары? А разрешения спросить?
– Я не с ними, не сними!
Хорёк, пронзительно вереща, кинулся к тюремщикам, оскользнулся на каменном полу и покатился Блудояру под ноги.
– Заставили! Угрожали! А этот, который полы моет, с ними заодно! Он, он девчонку из клетки выпустил!
Чекист пустил между зубов длинный, полный презрения, плевок. – Ну, Обрез, как в воду гля…
Окончание фразы утонуло в оглушительном мотоциклетном треске. Лиска испуганно обернулась – посреди подвала стоял, широко расставив ноги, Виктор. В руках его рычала, плюясь сиреневыми струйками гари, бензопила.
XXVIII
– Вот мы и на месте!
Бич потопал по щелястым доскам палубы и потянулся, хрустнув суставами:
– В моём-то возрасте три часа веслом махать – нет уж, хватит с меня такого счастья! А вы, парни, чего встали? Швартуйте уже это корыто!
Егор с Умаром дружно подхватили пирогу и втащили на дощатый слип.
– И он ещё жалуется! – Коля-Эчемин присел и стал осматривать борта судёнышка. – Чтоб я ещё хоть раз повёлся на твои уговоры…
– Я вас умоляю, Коля! Шо опять не так с вашей шаландой? лениво осведомился Бич.
– Он еще спрашивает! Кто врал, что будете налегке? А у самих центнер барахла!
– Не преувеличивай, какой ещё центнер? Шестьдесят кэгэ на троих от силы.
Бич принял у Умара рюкзак. Его «Ермак», весь в свежих, криво нашитых заплатах, уже стоял на дебаркадере.
– Всё равно, я вам что, баржа? У меня триста пятьдесят предельная загрузка, с пассажирами! А вы – вон, какие лоси!
Каякер явился на его «вызов» к полудню – один Лес знает, как он успел за такой срок проделать путь от Нагатинского затона, мимо Чернолеса, минуя Большой Каменный мост с гнездом гигантских выдр и «вонючие заросли» Крымского моста. Пассажиров – Бича, Егора и сильвана – он подобрал на набережной напротив Новодевичьего Скита, и всю дорогу брюзжал по поводу чересчур большой осадки перегруженной пироги.
Они переночевали на Поляне Серебряный Бор (егерь показал себя сущим тираном, не позволив никому поучаствовать в празнестве по случаю прибытия очередной партии замкадных «эмигрантов») и к обеду следующего дня уже подгребали к Речвокзалу.
Коля-Эчемин поковырял пальцем берестяной борт.
– Ну, вот, пожалуйста: в трёх местах царапнули! Ещё бы чуть- чуть – и насквозь.
– Ладно, не ворчи, Плывущий Человек! – добродушно отозвался егерь. – Всё же обошлось, верно? Цела твоя пирога, и мы целы, даже ног не замочили!
«Эчемин» на языке индейцев племени наррангасет означало «Человек, плывущий на лодке». Опытный каякер, прошедший самые заковыристые сплавные маршруты планеты, Коля как многие в среде экстремалов грезил Московским Лесом – и однажды бросил всё и подался сюда, решив сыграть в рулетку с Лесной Аллергией.
И – выиграл. В прежние годы он всерьёз увлекался индеанистикой, регулярно посещал фестивали, которые устраивали поклонники образа жизни коренных американцев. Оказавшись в пределах МКАД, он вскорости пристал к Пау-Вау, большой общине «индейцев», съехавшихся в Лес со всех концов света.
С ними Коля провёл больше года. Получил новое имя «Эчемин», обзавёлся ножом «бобровый хвост», мокасинами, штанами и рубахой из оленьей замши. Но на месте не усидел – построил своими руками пирогу из древесной коры и сменил типпи на бурную, полную приключений жизнь полноправного члена сообщества речников, истинных хозяев водных артерий Московского Леса. С Бичом он был знаком давно, и тот не раз оказывался пассажиром в его стремительном, лёгком, как перо, судёнышке.
Егор перетащил рюкзаки на дебаркадер, устроился рядом с напарником и принялся изучать пейзаж. Набережная тянулась на полторы сотни метров по обе стороны от здания с адмиралтейским шпилем и колоннадами ротонд. У потрёпанного временем и непогодой бетонного причала доживали свой век круизные речные теплоходы. К самому большому, «Президенту», выполняющему роль дебаркадера, они и пришвартовались. Дальше стоял «Две столицы», служивший плавучей гостиницей. Речвокзал, как и Главное Здание МГУ, была своего рода «экстерриториальным владением», свободным от беспощадной Лесной Аллергии. Щадила его и порождённая Зелёным Приливом растительность – лишь один из приткнувшихся к пирсу теплоходов, тот, что стоял за невидимой границей «зоны влияния» Леса, зарос лианами и ползучим кустарником так, что походил то ли на островок, то на в замшелую спину выбравшегося погреться на солнышке ихтиозавра.
Бич попробовал рукой деревянное ограждение палубы – оно отчаянно шаталось и скрипело.
– Любуйся Студент! – он осторожно облокотился на облупленный, поручень. – Речвокзал, он же порт Пяти морей. Небось не видел никогда?
– Только на фотках. – Егор поднял голову, и, прикрыв глаза ладонью от яркого летнего солнца, рассматривал украшение на шпиле. – А почему пяти?
– Э-э-э, чему вас только в школе учат! Когда вождь и учитель пролетариата товарищ Сталин открывал в тридцать седьмом году Канал имени Москвы, то сказал: «Теперь из столицы СССР по воде можно добраться до пяти морей: Белого, Балтийского, Черного, Азовского и Каспийского!»
– А до остальных?
– Что – до остальных?
– Ну, до пяти морей – это понятно. А до других разве нельзя? Ну, там, до Жёлтого, Саргассова, Моря Лаптевых? Океан-то их все соединяет!
– Нет, ну мине это нравится! – егерь возмущённо всплеснул руками. – Вы, молодой человек, хочете быть умнее одесского раввина? В смысле – товарища Сталина?
– Нет, я просто…
– А раз просто – зови Умара. Закинем шмотки на «Две столицы» и пойду искать Кубика-Рубика. Клык на холодец – без него в этом паршивом деле не обойтись!
– Чтоб вас… расплавались тут!
Палубу качнуло и Бич едва успел подхватить блестящий стержень ударника, покатившийся к краю столешницы. Остальные части разобранного механизма лежали перед ним на тряпице, уже замаранной кое-где пятнами ружейного масла.
Кургузый теплоходик, один из тех, что изредка курсировали между Речвокзалом и терминалом в Химках, поддерживая ручеёк пассажиро- и грузооборота между Лесом и Замкадьем, прошлёпал мимо «Двух столиц», разведя по дороге небольшую волну.
– А я думал, ты не любишь армейские стволы… – заметил Егор, глядя, как напарник собирает затвор карабина. Надевает боевую пружину на ударник, вкладывает в стебель затвора; упирает боёк в стол и надавливает – так, чтобы хвостовик с резьбой высунулся из торца стебля, ловко, орудуя двумя пальцами, навинчивает личинку. – На без рыбье и сам раком… хм…
Егерь вложил затвор в канал ствольной коробки, дослал с поворотом и щёлкнул вхолостую спуском.
– И вообще, мосинка – не только армейская винтовка. Тебе ли не знать, что до сих пор половина Сибири с ней охотится? Схрон мой далеко, времени смотаться туда и вооружиться по-взрослому, нет. Что же теперь – вот с этим на зомби идти? Так маловато будет…
Он кивнул на пристёгнутый к «Ермаку» чехол, из которого высовывалось нечто вроде рукоятки старинного кремнёвого пистолета.
– Медведка, чтоб ей сказиться, приклад вдребезги расколошматила. А я ещё то ли воды стволом черпнул, то ли грязь туда в суматохе попала – при выстреле раздуло так, что мама, не горюй. Ну, я его и обрезал – не выбрасывать же, привык. Теперь буду форсить с обрезом а-ля Мэд Макс. Да вот, сам убедись…
Егор вытянул оружие из чехла. Тульская двустволка-курковка, с которой егерь не расставался с первых дней Зелёного Прилива, превратилась в типичный «хаудах», излюбленное оружие охотников на тигров и режиссёров голливудских боевиков.
Третий член их группы, Умар, участия в беседе не принимал – сидел у иллюминатора и не отрывал взгляда от зеркала водохранилища. Он, как и Егор, оказался на Речвокзале впервые и ни разу не видел до сих пор открытой воды – даже в таких ничтожных масштабах. До этого сильван битых часа полтора обихаживал свой карабин – разбирал, смазывал, пока, наконец, Бич не потерял терпение и не потребовал освободить стол: «не одному тебе, парень, пушку надо чистить!»
Сейчас рычажный «винчестер» с латунной, украшенной гравировкой, ствольной коробкой (подарок отца на недавний день рожденья) скромно притулился в углу. «Козырная вещь, заграничная работа! – с иронией заметил егерь, впервые увидев Умаров карабин. – Теперь ты у нас вылитый ковбой с Дикого Запада – ещё бы джинсы и стетсоновскую шляпу…
Умар в ответ лишь пожал плечами. Славная история Замкадья мало его интересовала – как, впрочем, и других сильванов. Зеленокожие «дети Леса» сознательно отделяли себя от человечества с его многовековым прошлым. Они писали свою, собственную историю с чистого (правда, не белого, а нежно-зелёного) листа.
Егор повертел в руках обрез и вложил в чехол.
– Кстати, о зомби: ты в курсе, их вообще пули берут?
– Кто ж их, болезных, знает? – егерь пожал плечами. – Судя по Яшиным словам – лучше на это не рассчитывать. Если, конечно, заранее не подготовиться.
– Как? Запастись серебряными пулями?
Бич посмотрел на Егора снисходительно, как на неразумного ребёнка.
– Ты, Студент, что не ляпнешь – всё не в такт. Пора бы знать, что серебро помогает оно только против вампиров. А в нашем случае…