Борис Батыршин – Клык на холодец (страница 38)
Зайдя в помещение алтаря, командир едва удержался от матерной тирады. Стены, некогда богато украшенные, безжалостно ободраны. Повсюду, поверх остатков былого узорочья – разлапистые символы самого зловещего вида: волчьи крюки, коловраты, свастики. То тут, то там повторялся знак – треугольник с крючками по углам, увенчанный ромбом. Посредине кострище – кусок опалённого до черноты каменного пола с кучкой золы и обгоревшими костями какой-то мелкой зверушки. На престоле, заляпанном тёмными, подозрительного вида пятнами – кривой нож с костяной рукоятью, покрытой уже знакомыми символами.
– Какая-то сволочь нарочно церковь изгадила. – вынес вердикт Чекист. – Типа ритуально, как сатанисты. Поймать бы козлину и по рогам…
– Я… эта… я, кажется, знаю, кто! – подал голос Хорёк. В алтарь он зайти не решился – заглянул и испуганно отпрянул при виде «наскальной живописи».
– Когда кажется, креститься надо! – злобно огрызнулся Мессер. Ему тоже не нравились чёрные знаки. – Колись, чё замолк, как рыба об лёд?
– У грачёвца, который приходил к председателю, были похожие татуировки. Бритоголовый, Блудояром кличут. Я так думаю, он и постарался.
– Я, по ходу, тоже такие видал. – Мехвод ковырнул ногтём грубо вырезанный на деревянной стенной панели. – У родноверов, которые на Большой Якиманке.
– У чернобожцев? – удивился Чекист. – Ты что, с ними встречался?
– Разок побуцкались. – боец отвечал неохотно, воспоминания явно не доставляли ему удовольствия. – Ещё до того, как я к вам пристал. Я тогда ходил охранником с челноками, и как-то, у входа в тоннель на Калужской, нас эти суки и зажали. Ну, мы засели, стали отстреливаться, а как патроны пожгли – двинули в рукопашную. Одолели, но ещё чуток – и хана. Из наших тогда половина легла… Я потом рассматривал мертвяков – у них на бошках точь-в-точь такие значки были наколоты. И на руках, и на груди тоже.
– На груди? – хохотнул Мессер. – Вы чё их, раздевали? Не знал, что ты у нас некрофил!
– Дурак ты, и шутки твои дурацкие. – беззлобно ответил Мехвод.
– Родноверы в серьёзную драку всегда лезут голыми по пояс. Те, на Калужской, как мы за ножи взялись, тоже косухи поскидывали, и нас. Понятия у них такие: правильным пацанам из стволов валить голимо, а вот холодняком резаться – самое то.
– Стало быть, чернобожцы… – подвёл итог дискуссии командир.
– Ну, Рубик-джан, ну падла хитрозадая! Я ему эту подставу не забуду. Обещал друида, а тут ещё и эти!..
– Слышь, командир… – Мессер заговорщицки понизил голос. – А, может, ну их к нехорошей маме? Скажем Кубику-Рубику, что видели Порченого – и пусть те, их Обители, сами разбираются. А мы, типа, не при делах.
Чекист скривился. Ему остро захотелось заехать придурку в рожу – и чтоб в кровь, чтоб зубы выплёвывал…
– Ты, часом, не охренел, боец? Соврёшь друидам – а потом всем нам из Леса валить? Нет, в такие игры я не играю, и вам не позволю. А потому, слушай приказ: проверить оружие, снаряжение, оправиться. Тебе, Мессер, персонально: вздумаешь в храме нужду справлять – накажу.
– Да я и не…
– А-атставить пререкания. Выход через пять минут. Мехвод, поищи, где рюкзаки приныкать, и чтоб понадёжнее – сам видишь, кто-то сюда шастает. В Грачёвку идём налегке.
– Что я говорил, а? – бубнил Мессер. Неразборчиво бубнил, поскольку лежал ничком, уткнув физиономию в траву.
– Вот как чуял! Нехрен было лезть в эту церкву! Дождались – зашухарят нас к гребеням!
– Отставить панику, боец! – Чекист приподнял стволом «Маузера» лист лопуха, перекрывающий обзор. – Неправильная она какая-то…
– Чего неправильного-то? Обычная барбоска, только покоцанная. Может, порода такая, или их здесь не кормят?
Собака, от которой отряд прятался в глубокой, заросшей лопухами канаве в самом деле, выглядела не слишком презентабельно. Ободранные бока, все в висящих клочьях шерсти, на холке – бледно-лиловые язвы, потемневшие клыки и чёрный язык в неподвижной, неестественно оскаленной пасти.
– Порода-шморода… – Чекист повернулся на бок и зашарил в подсумке. – Заметил – она не принюхивается? Стоит так уже пять минут, и не шевелится. А нормальная собака всё время воздух нюхает, башкой туда-сюда крутит, осматривается. Нет, что-то с ней не так, клык на холо… э-э-э, зуб даю, в натуре!
– Чем ей осматриваться-то? Она ж слепая – глянь, какие бельма!
Мессер был прав – из глазниц собаки выпирали неопрятного вида белёсые бугры.
– Не собака это! – прогундосил Хорёк. – Это… как её… чукабра!
Говорить ему было трудно – мешала широкая лапа Мехвода, зажимавшая рот. Боец, выполняя приказ, следил, чтобы ненадёжный попутчик не выдал отряд случайным возгласом.
– Чупа… кто? – Мессер оскалился. – Ты чё несешь, чепушила?
– Тихо, боец! Кто тут проводник, ты или он?
– ЧМО он, а не проводник!
– Вот и пусть говорит.
Хорёк сбивчиво, шёпотом, изложил командиру слухи о псах- людоедах, попадавшиеся в последнее время челнокам, рискнувшим забраться в сторону Ховрина.
– И чё, прям вот так людей жрут?
– Кто ж их разберёт? – «перебежчик» пожал плечами. – Но это она, чукабра. Мужики рассказывали: издали глянешь – вроде, обычная собака, а вблизи сущая падаль. И разит от неё – ф-фу!
И правда, от пса далеко разило псиной. К запаху примешивался сладковатый смрад гниющей плоти.
– И долго будем так лежать? – осведомился Мессер. – Она, может, час тут простоит! Гляди, дождёмся, стемнеет!
– Сколько надо – столько и будем. – буркнул Чекист. – Стемнеет – вернёмся в церковь, переночуем, а с утра двинем снова.
Действительно, ночью по Лесу не ходили даже егеря. И дело не в хищниках, выходящих с темнотой на охоту – непроницаемые кроны, под которыми и в солнечный-то день царил сумрак, не пропускали ни единого лучика света, и порой непросто было разглядеть даже пальцы на руке.
Мессер сплюнул.
– Облезем ждать… А то, давай, старшой, я звонок завяжу[9]? Чисто сработаю, она и тявкнуть не успеет!
– А если успеет?
– Да она, может, ваще лаять не умеет! Вон, сколько уже стоит – и хоть бы звук издала!
– Верно! – пискнул Хорёк. – Наши говорили: чукабры не лают, не скулят, не визжат даже. Только воняют.
Чекист помолчал, прикидывая.
– Ладно. Ждём ещё пять минут, потом работаешь. Мехвод, слышишь меня?
– Яволь, герр официэр!
– Пошуткуй ещё тут… Твой сектор – правый, наблюдаешь. И за Хорьком поглядывай, чтоб не накосячил с перепугу!
– Чукабра, значит? – Мессер, осклабившись, вытянул из-за голенища финку, попробовал пальцем остриё. – Ща, в натуре, глянем, что там за «чукабра»…
– «Сработаю-сработаю»!.. – Командир «партизан» не сдерживал праведный гнев. – Трепло ты, Мессер, а не боец! Дешёвка!
Он в мельчайших деталях представил, как кулак с размаху впечатывается в чернявую физиономию; как брызжет из-под костяшек юшка, как цыганистый недоумок хватается за разбитую рожу и скулит, моля о пощаде.
Увы, эта сладостная картина существовала лишь в его воображении. В реальности же наказание откладывалось на неопределённый срок – по случаю тонкого, но прочного ремешка, стянувшего за спиной запястья.
«..может, с ноги?..»
– Ну и как, сработал, сявка приблатнённая? К стенке бы тебя, как вражеского пособника…
– За кадык берёшь, начальник? Я подписался, что барбоска не тявкнет – она и не тявкнула!
– Ага, не тявкнула! Зато гестаповца этого привела, с кодлой!
Чекист лютовал зря. Надо отдать Мессеру должное – «чукабра» действительно не издала ни звука. Он ловко, не шелохнув ни травинки, подполз к ней на пять шагов, приподнялся и коротко взмахнул рукой. Бритвенно-острая финка вошла туда, куда он и целил – под левую лопатку жертвы. Но та словно ничего не заметила – даже не взглянув в сторону неудачливого убийцы, повернулась и деловито потрусила к маячащему среди великанских клёнов зданию усадьбы.
Такого поворота не ожидал никто. Не веря своим глазам, «партизаны» смотрели вслед гнусному созданию, медленно – слишком медленно! – осознавая: что-то пошло не так.
И не ошиблись ведь!
Отойдя от первого шока, Чекист скомандовал общее отступление. Бойцы один за другим выбирались из канавы и, пригибаясь, бежали к стене колючих кустов, через которые вела в сторону площади узкая тропка. По ней можно было уходить, не опасаясь окружения – сплошные заросли терновника, опутанного проволочным вьюном, задержали бы и носорога.
Им не хватило совсем чуть-чуть, может, полминуты. Но «чуть- чуть», как известно, не считается.
Первыми на поле боя появились сразу три «чукабры»; за ними валила, гомоня, толпа с двустволками и кольями. «Партизаны» торопливо заклацали затворами, готовясь принять неравный бой, и тут на правом фланге позиции возник вражий засадный полк в виде кучки вооружённых чем попало фермеров. Командовал ими бритоголовый, тип в кожаной безрукавке, обильно украшенный наколками – свастиками и языческими коловратами. Чекист, разглядев их, сразу произвёл владельца в «гестаповцы», а заодно заподозрил в нём осквернителя давешней церквушки.
Татуированный вандал воодушевлял своё воинство, полосуя поверх голов неприятеля очередями из «ксюхи» с бубном от РПК вместо рожка. А в промежутках – выкрикивал призывы сдаваться – глумливо, с деланным немецким акцентом, подражая оккупантам из старых фильмов про войну.
Дело оборачивалось скверно – противопоставить такой огневой мощи «партизанам» было решительно нечего. Окончательно они сникли, когда с другого фланга зашла ещё одна группа, полдюжины «ополченцев», прячущихся за спинами инфернальных созданий, натуральных зомби, словно сошедших с экранов ужастиков. При виде их Чекист невольно перекрестился, Мессер помянул грязные интимные привычки Кубика-Рубика, втравившего отряд в «конкретный блудняк». Хорёк тонко взвыл и обмочил штаны, Мехвод же, осознав, что это есть их последний и решительный, встал в полный рост и, окатив супостатов грохочущими матами, перехватил разряженную винтовку за цевьё. В плен он не собирался.