Борис Батыршин – Клык на холодец (страница 40)
– Мотай на ус, Студент: и от хохляцкого жлобства порой случаются гешефты!
Бич встал и прошёлся по комнате. Он заметно прихрамывал сбитые во время подземных приключений ноги ещё побаливали.
– Так что, имеем примерное местонахождение этого «друида» окрестности Речвокзала. Ничего не приходит на ум?
– Трен? Тот беглый дру…
– Ша, Студент, замолчи свой рот!
Бич взревел так, что Егор прикусил язык. И – вспомнил намёк Трена о непременных условиях спокойной и долгой жизни.
Напарник выразительно постучал по лбу согнутым пальцем, и повернулся к Шапиро.
– Яша, я дико извиняюсь, но нас тут припекло поговорить за маленьких секретов. А ты пока Вогняныча проводи – и напомни, чтоб без всяких там дурных глупостей! Дышать будет, как я скажу.
– Так и будете морочить мне голову? Знаешь, Серёга, это уж слишком: занимаете мой кабинет, допрос в нём устраиваете, а потом ещё и выставляете вон, словно третьеразрядного лаборанта не в обиду вам, молодой человек…
– Ничего-ничего, Яков Израилевич. – вежливо отозвался Егор. – Я ведь и есть лаборант. Третьеразрядный.
Он числился на этой должности с того дня, как появился в МГУ. Правда, никто ещё не видел его с лабораторными принадлежностями в руках – разве что, с мензуркой, наполненной до третьего деления коньяком.
– А допрос ты сам устроил. Скажешь, нет? – брюзгливо заметил егерь. – Мне-то твой Вислогуз по барабану, хочешь – увольняй его, хочешь, отведи в подвал и пристукни.
– Без меня найдётся, кому пристукнуть. – брюзгливо отозвался Шапиро. – Руки ещё марать…
Они подошли к массивной, тронутой ржавчиной, железной двери, снабжённой колёсами-кремальерами. На полу виднелись свежие царапины – дверь недавно открывали, скребя стальными уголками по бетону.
– Ну и зачем тебе эта нора? – Егерь ухватился за спицевое колесо и с натугой провернул. Вдвоём с завлабом они потянули его на себя. Дверь, протяжно скрежеща, отворилась.
– Своей лаборатории, что ли, мало? Так займи соседнюю, на вашем этаже половина помещений пустует!
– Как и во всём ГЗ. – Шапиро отряхнул ладони, достал из кармана платок и принялся протирать очки. – Чёрт, сплошь плесень… Что до помещений – здесь мне, знаешь ли, спокойнее. В некоторые подвалы годами никто не заглядывает.
– И к реактору тоже? – не сдержался Егор.
– Нет, там-то как раз народу хватает. Например – вооружённая охрана. Но это далеко, под другим крылом и на три уровня ниже.
Байки о древнем, почти столетней давности, ядерном реакторе, питающем Главное Здание, ходили задолго до Зелёного Прилива. В своё время Егор был изрядно удивлён, узнав, что они имеют под собой основание.
– Когда стало, что с исследованиями некромицелия что-то нечисто, я принял решение перенести лабораторию в местечко поукромнее. Вверху осталась мелкая текучка, а основная работа – здесь.
Шапиро нашарил выключатель. Под потолком, в обрешеченных плафонах вспыхнули лампы.
Лаборатория словно вышла из голливудских фильмов тридцатых годов о Франкенштейне, докторе Моро и прочих сумасшедших гениев от биологии. Столы, заставленные штативами, газовыми горелками и горами химической посуды; цинковые ванны с подведёнными к ним проводами, силовые шкафы с рубильниками и фарфоровыми изоляторами. На полу и на стенах – жгуты кабелей в резиновой и клеёной обмотке. Вдоль стены выстроились стеклянные баки, покрытые изнутри слоем чего-то мутного, ссохшегося. Отдельно – прозекторский стол со всеми полагающимися приспособлениями и инструментами, но снабжённый ремнями для рук и ног.
Егор прошёлся между столами. Это место определённо знавало лучшие времена: кафельная плитка на стенах, потрескалась и местами осыпалась, лабораторная посуда и стёкла приборов пожелтели, латунные ободки шкал тронуты патиной, в уголках набилась пыль. Резиновые шланги ссохлись, потрескались, с вытяжных коробов под потолком свешивалась паутина. И повсюду воздухе витал едва уловимый аромат разложения.
– Солидно! – егерь уважительно присвистнул. – И ты это всё сам, в одиночку?..
– Нет, конечно. Двое сотрудников в курсе.
– Ты им веришь? А если – как Вислогуз?..
– Как себе. – серьёзно ответил Шапиро. – Что до Михася Вогняновича, то он похитил образцы, когда мы только начинали с ними работать. Об этом месте ему не известно.
– Как же вы без него обошлись? Всё же кладовщик, материальные ценности – его епархия. Это ж сколько всего пришлось проводить по бумагам, списывать?
– И не говори… – завлаб махнул рукой. – Так намаялись, не передать! По винтику, собирали, по стекляшке. Выручило, что, многое уже было на месте. Уж не знаю, чем здесь раньше занимались, но запечатали эту лабораторию ещё в семидесятых – и, надо сказать, запечатали весьма основательно. Коридор, по которому мы сюда пришли, был заложен кирпичом, пришлось его расковыривать. Я нашёл упоминания об этом тайнике в старых бумагах Биофака – между прочим, с пометкой «совершенно секретно»! Большая часть оборудования так и не пригодилась, но не вытаскивать же…
Он подошёл к двум стеклянным бакам, щёлкнул тумблером. Вспыхнула подсветка – и Егор от неожиданности отшатнулся.
В жидкости за пыльным стеклом плавал человеческий мозг с торчащими на толстых жгутах белыми, с мутными радужками, глазными яблоками. Снизу свешивался длинный отросток, тоже желто-серый, с расходящимися в стороны ветвями, делящимися на тысячи толстых, тонких, тончайших нитей, образующих густую спутанную сеть, карикатурно повторяющую очертания человеческого тела.
Содержимое второго бака в точности копировало первый, с одной лишь разницей: изжелта-серые нервные и мозговые ткани заменял однородный, черноватый, с белёсыми вкраплениями, губчатый материал. По цвету и консистенции он напомнил Егору раздавленные и успевшие почернеть подосиновики.
Бич нервно сглотнул.
– Видал пакость, но чтоб такое… Клык на холодец, Яша, шо за халоймес?
Яков Израилевич глянул на егеря поверх очков, отчего взгляд у него сделался добрым и слегка ироничным – как у старенького домашнего доктора.
– Это, друзья мои препараты нервной системы человека. Слева – в первозданном, так сказать, виде, справа– то, во что она превратилась после замещения нервных тканей некромицелием. Тем, который спёр поганец Вислогуз.
– Так ты, Яша, производил опыты с людьми?
– С трупами, Серёга, с трупами. Не настолько я скурвился. А до того – с мышами, морскими свинками, обезьянами. Словом, обычная исследовательская цепочка.
Они снова сидели в кабинете на двенадцатом этаже. За окном разливалась чернильная темнота, стрелки часов показывали половину второго ночи. Егор, вспомнив о заждавшейся «библиотекарше», исчез, оставив егеря и заведующего лабораторией экспериментальной микологии наедине.
– Погоди… – Бич разлил остатки коньяка по мензуркам. – Я не врубился: гадость, которую ты нам в подвале показывал – она что, выходит, в трупе проросла?
– То-то ж и оно! И в документах, которые мне передали вместе с образцами, было сказано, что такие опыты проводились и раньше.
– Кем? И где?
– Об этом сказано не было. Но я знаю только одно место на всей планете, где умеют работать с таким материалом. И главное, могут решиться на подобные опыты.
– Манхэттенский Лес?
– Зришь в корень. Мы мало что знаем о том, что там творится, но ясно одно: об этических ограничениях там задумываются в последнюю очередь. Если вообще задумываются. И, знаешь, что самое скверное?
– М-м-м?
– Проращивание некромицелия в мёртвых телах – это первый этап исследовательского проекта. Дальше должны были последовать живые люди.
– Исследовательский? Проект? В Манхэттенском-то Лесу? Яша, я тебя умоляю! Они там только наркоту бодяжат и пластику делают богатым буратинам!
– Не в Манхэттене, Серёга. Здесь. Проект был запущен после того, как я отчитался по первым, весьма удачным, кстати, опытам.
Этапы выполнения работ, календарный график, финансирование всё, как положено.
– РИИЛ?
– Кто ж ещё? А когда меня спросили о возможности переноса работ из ГЗ в один из спецсанаториев, я понял, кто будет следующими подопытными.
– «Зеленушки»?
– Они самые. И тогда я струсил всерьёз.
– Да уж… – Егерь покачал головой. – На свободе с такой бомбой в голове тебя бы не оставили, клык на холодец! Правозащитники, вроде «Гринлайта», и так властям покоя не дают, а всплыви вот это…
– Ерунду ты несешь! – Шапиро единым духом, словно водку, опрокинул коньяк, вскочил, и нервно заходил по кабинету. – Какой, нахрен, «Гринлайт»? Ты что, не понимаешь, зачем им это?
– Какие-нибудь «универсальные солдаты»?..
– …причём, способные действовать на территории Леса! Эл-А «живым мертвецам» по барабану, у них, в нашем понимании, вообще нет обмена веществ – «слепок» нервной системы, созданный некромицелием, не управляет химией организма. Приходится черпать энергию из процесса разложения собственных тканей. Я когда обезьян вскрывал, видел: вместо внутренних органов гуляш из гнилого мяса, и к тому же горячий, градусов сорок пять. Жуть, чисто зомби! Была когда-то такая модная тема – зомби-апокалипсис…
– Хм… ты, кажется, начал говорить о Лесе?
– Прости, увлёкся.
Яков Израилевич открыл сейф, пошарил на нижней полке и извлёк склянку с наклейкой, на которой чернилами было выведено: «Метанол». Ниже скалился неумело нарисованный череп со скрещенными костями.
– Налить? Медицинский, девяносто пять оборотов.